всё вместе аниме манга колонки интервью отвечает Аня ОнВ
20 заметок с тегом

колонки

Постъевангелион. 20 лет спустя

4 октября исполнилось двадцать лет с момента выхода в японский телеэфир первой серии «Евангелиона», во многом определившего букву и дух современного аниме. В связи с юбилеем Николай Щипков написал для «Отаку» колонку о бесконечной восьмерке.

«„Ева“ — это история, которая повторяется» — Хидэаки Анно

Стандартный формат текста о художественном произведении массовой культуры, которому вот-вот исполнится одна пятая века, — некролог. Однако не в случае «Евангелиона». Спустя такое количество времени, что вспоминать сериал должны были бы только киноведы да ностальгирующие по юности 35-летние старцы, он не только здравствует, но буквально месяц назад получил в Японии переиздание на Blu-ray. Оригинальное 26-серийное аниме в очередной раз перерисовали и дополнили парой сцен; даже если не считать цикла кинофильмов Rebuild of Evangelion, все уже давно потеряли счет его ремейкам и перепевкам. В чём же причина неугасающей популярности?

Хидэаки Анно так перегрузил свой opus magnum символизмом, неясностями, перипетиями и недосказанностью, что по поводу его самых туманных намеков спорили, спорят и будут спорить. Разбирали покадрово и будут разбирать. Писали пространные простыни рассуждений-на-тему, говорили о «транснациональном медиакульте» и составляли почти религиоведческие трактаты. Всё это было и всё, по-видимому, на этом не закончится.

Но чтобы ответить на поставленный вопрос, оставим пока споры на тему границ и глубины дискурса «Евангелиона» и обратимся к фактам. «Евангелион нового поколения» таким вихрем ворвался в мир анимации, оставил такой яркий след в ее истории потому, что, судя по всему, автор сериала сумел ухватить нерв времени. Напомню, первая половина 1990-х в Японии — это период заметного экономического спада, а также урезания финансирования индустрии рисованных развлечений. После провала в прокате в конце 1980-х «Акиры» и «Крыльев Хоннеамиз», свежие идеи и визуальные новшества на некоторое время ушли из телевизионного и полнометражного формата, а на передний план индустрии вышли OVA, выходившие на кассетах. Их количество резко выросло до невиданного ранее масштаба, что не могло не сказаться на общем качестве, однако среди них можно вспомнить и достойные образцы — например, Legend of the Galactic Heroes или «Моя богиня!». Впрочем, для японской анимации в целом это всё же был период стагнации (что особенно заметно при сравнении с предшествовавшей и последующей пятилетками). Связано это было не только с уменьшением денежных потоков, но с идейным и стилистическим застоем. В нестабильное время аниматоры решили не рисковать и пошли путем наименьшего сопротивления. И если вы думаете, что клише у фанатов того времени не сидели уже глубоко в печенях, то глубоко ошибаетесь. Сидели. Еще как.

Не появись «Евангелиона», многие хорошо известные сериалы последней двадцатилетки либо вообще никогда не увидели бы свет, либо выглядели бы совершенно иначе. Экспериментаторам Сатоси Кону и Макото Синкаю негде было бы развернуться. Синъитиро Ватанабэ и Ёко Канно вряд ли бы решились на такой опыт, как неоретрокосмический вестерн. Сериалам вроде «Эрго Прокси» или Mushishi точно не было бы ходу, не говоря о таких слабовменяемых и откровенно авангардных проектах как «Эксперименты Лэйн» или Texhnolyze. Ходу не было бы в аниме; у манги, где неординарности и смелости живется легче, всегда был свой, отличный путь.

Так в чём было новаторство «Евангелиона» и почему оказанное им влияние чувствуется даже сейчас? Одно можно сказать определенно: оно было не в сюжетной завязке. Хотя тот факт, что сюжет быстро сошел с накатанных рельсов, чаще всего объясняют тем, что Анно очень хотел снять эдакую деконструкцию жанра, да еще и наполнил ее, нахватавшись фрейдисткого психоанализа и поверхностного религиоведения, всякой заумной терминологией. Может быть. Это не главное.

Есть, по моему мнению, две главные вещи, которые отличали «Евангелион» от остальных сериалов той эпохи. Первое: точно схваченный авторами психологический нерв исторического момента — переживания переходного периода в постиндустриальное и постмодернистское общество. Это и проблемы межличностной коммуникации, разобщенность и разделенность социума, и бегство подростков от самих себя, замыкание в виртуальной реальности, и поиск своего я в новой среде, враждебной по отношению к одинокому человеку. И все эти вопросы конкретной эпохи были заданы в такой общефилософской форме, что легко при необходимости соотносились с проблемами более общего, высокого, вневременного порядка.

С другой стороны, своему времени созвучно свое искусство, поиски ответов на вечные вопросы каждый раз приходят в новой форме. Иногда ответ искусства на эти вопросы весьма точен и адекватен — тогда рождаются шедевры, как, например, было в эпоху европейского Ренессанса. Великих мастеров XV—XVI веков современники даже называли divino, «божественными». А в ином случае искусство спотыкается, терзается, мучается, но не может в адекватной форме выразить искания своего времени — тогда на смену гармонии приходят дисгармония и растерянность; характерный пример — авангард начала XX столетия, апофеозом которого стал печально известный черный квадрат. Проблемы, связанные с новым витком индустриализации и мировыми войнами были, а классическое изобразительное искусство дать им точное выражение уже не могло — поэтому так прямо и заявило: «мы в тупике!» Ну, то есть, конкретный тупик и изобразило.

«Евангелион» сложно отнести к той или иной группе с полной определенностью. Это его отличительная черта: он одновременно и следует, и не следует архетипическим шаблонам. Сериал построен на противоречиях, противоречиях формы и содержания, которые отражают мятущийся и неопределенный дух эпохи. Волосы персонажей, с одной стороны, согласно анимешным канонам тяготеют к неяпонскому разноцветью, при этом зритель не наблюдает откровенного фарса зеленых или пурпурных оттенков. Сюжет использует классические ходы, экспозиции и повороты, но показывает их под совершенно новым углом. Ключевой персонаж, по всем правилам трагического пафоса призванный быть образцом храбрости и добродетели, на поверку оказывается трусливым, замкнутым и слабохарактерным, однако в критические моменты всё же проявляет подобающие герою моральные качества.

Через противоречия такого рода «Евангелион» пытается выразить невыразимое: трагедию поколения. И в каком-то смысле это получается. Сериал остается верен себе (в идее о противоречиях) даже в концовке — по сути, отсутствующей. Возникает ситуация, которую по-английски принято называть anticlimactic: кульминация есть, а развязки — нет.

Герои такого рода произведения, то есть трагедии, обязательно должны в развязке испытывать катарсис, нравственное очищение. Причем не просто очищение, а такое, которое вместе с ними переживает и зритель. Это ключевой момент европейского искусства, берущего свое начало в искусстве древнегреческом. На стыке этического и эстетического, в единый момент, происходит нечто мистического, почти религиозного свойства. Вспомним развязку гоголевского «Ревизора»: момент раскрытия главной интриги (не для зрителя, а для действующих лиц пьесы), момент развязки — это пятиминутное гробовое молчание. Пять минут молчания на сцене равносильны вечности. То же самое происходит и в «Евангелионе», в 24-й серии. Пять минут тишины и осознания чего-то и всего. Причем осознают и Синдзи, и зритель. Затем — занавес.

Однако если в гоголевской пьесе показ осознания, пробуждения ото сна и был главной целью, в «Евангелионе» всё иначе. Осознание-то есть, экзистенциальный страх бытия прямо и осязаемо чувствуется — а сил и мотивации выйти из этого порочного круга, сбросить ярмо страха, нет. Нет ни у Синдзи, ни у зрителя, ни у самого Хидэаки Анно. Оригинальные 25—26 серии — отмазка, высосанный из пальца, внушенный самому себе, искусственный и фальшивый катарсис. Вот и получается, что все трое обречены топтаться на одном месте: Синдзи всё так же боится садиться в робота, Анно не может закончить «Евангелион», снимая бесконечные ремейки и делая «режиссерские» переиздания, а зритель и фанат обречены на поиски смыслов, надеясь в их глубине найти ответы на вопросы, которые «Евангелион» задает, но на которые не утруждается ответить.

Пытаются на них ответить и большинство сериалов и фильмов последующего поколения, поколения постъевангелиона — но, в основном, всё так же безуспешно. Вот и получается, что «„Ева“ — это история, которая повторяется», повторяется, словно дурной сон, вот уже двадцать лет. Повторяется, а мы высматриваем, хотим высмотреть в этой бездне бессвязного и бессознательного то, чего там нет и отродясь не было.

Закончился ли в японской анимации период постъевангелиона? Пока ответ на поставленные новым дискурсом вопросы не найден — нет. Однако надежда еще остается, потому что ответ на них есть, и обитает он не в фанфикшне и не в Blu-ray-изданиях, а в голове автора, Хидэаки Анно. Сможет ли он найти в себе мужество «не убегать», подобно своему герою, и одним точным ударом навсегда закрыть проблематику «Евангелиона», достойно завершив его? Или же поиск ответа уже в руках нового поколения? Вопрос остается открытым. —НЩ

Редакция «Отаку» не обязательно разделяет мнение колумниста.
 146   2015   аниме   Евангелион   колонки   НЩ   Хидэаки Анно

Ностальгия, которой нет

Реабилитировать японскую анимацию принято так же регулярно, как объявлять ее бесповоротно загнившей; в соответствии с этой традицией Николай Щипков написал для «Отаку» колонку о том, что тлен — в глазах смотрящего.

Рано хоронить аниме. Скептики, конечно, спешат доказать — золотой век давно позади; серебряный (под которым обычно подразумеваются последние двадцать лет — время, прошедшее с момента выхода на экраны «Евангелиона» и «Призрака в доспехе») мелькает лишь случайными, хотя порой весьма точными выстрелами. В остальном — штамповочный станок не думает снижать темп; многих это пугает.

Режиссер современного ТВ-аниме глазами режиссера современного ТВ-аниме.

Однако у страха глаза велики — хорошего телевизионного аниме меньше на деле не стало (обратите внимание хотя бы на великолепный сериал Миядзаки-младшего «Ронья, дочь разбойника», похорошевший за годы Mushishi Zoku Shou или визуальное пиршество последнего Fate/Stay Night). Возможно, дело не совсем в упадке качества самого аниме, — а в нашей, родной российской субкультуре. Основных факторов видится два: разница в личном опыте (и, соответственно, вкусах) поколений зрителей и отсутствие массива качественной критики. Отыскать в сильно выросших за годы объемах (а хорошего и несправедливо забытого аниме накопилось ой как много) нечто по-настоящему ценное с художественной точки зрения стало практически непосильной задачей, особенно рядовому зрителю. В двух крупнейших очагах потребления японской массовой культуры — самой Японии и США — наличествует и критика, и многочисленные сезонные рейтинги, неплохо себя чувствует научная и публицистическая литература об анимации. В наших реалиях всё это тоже есть, но в несоизмеримо меньших масштабах: метафору про иголку и стог сена, пожалуй, приводить рановато — но кто возьмется гарантировать, что это не перспектива ближайших лет?

В ситуации отгороженности от остального мира неизбежно зреет неудовлетворение; отсюда, пожалуй, и разговоры об упадке и крахе, но это далеко не вся правда. Что, если эти разговоры — лишь брюзжание впадающего в уныние российского отаку, лишенного привязки к главной живительной силе любой культуры — традиции?

Локальная культура (а субкультура — тем более) подвержена изменению. Она может исчезнуть бесследно, а может переродиться в новом качестве. Это касается и аниме — не в смысле анимации, а в смысле локальной японской субкультуры, которая как минимум единожды уже себя переросла — переродившись после триумфального шествия по Северной Америке в 1990-х и 2000-х. Когда-нибудь аниме-субкультура в своем нынешнем виде, вероятно, прекратит свое существование, но японская анимация продолжит свое развитие как ни в чём не бывало. Ведь субкультура привязана к заранее установленному набору чувств и эмоций; тогда как анимация — способ их выражения, метод в широком смысле слова. Первое требует широченных глаз, ярких волос, определенной цветовой гаммы, всяких «цундэрэ», «кудэрэ» и прочих художественных клише — а второе эти жанровые клише определяет. Сводя к максиме: художественный метод определяет внешние признаки (суб)культурного феномена в соответствии с выработанной традицией. Сразу оговоримся: и субкультура (как социальная группа носителей определенной культурной идентичности), и традиция (как метод) живут собственной жизнью, точно предсказать ход которой представляется весьма проблематичным.

Поэтому нет смысла в очередной раз сокрушаться о том, что раньше the grass was greener / the light was brighter. Если передоз и вакханалия моэ давно перестали вызывать в сердце чувство удовлетворения и уюта, причина этого, во-первых, в том, что любая одноклеточная эмоция имеет свойство приедаться, и, во-вторых, в том, что сам феномен моэ в нынешнем его виде нашел лишь временную опору в традиции. Моэ успело изжить себя едва появившись, и вскоре его заменит что-нибудь другое, столь же неустойчивое и скоротечное.

О фундаментальных проблемах индустрии думают и сами японцы. Извечный вопрос: где грань между наносной искусственностью и искренней душевностью и простотой? Возможный ответ предлагает Shirobako — один из самых незаметных на старте сериалов сезона, быстро и уверенно распустившийся в нечто важное и достойное внимания.

Поначалу Shirobako маскируется под очередной качественный и позитивно-положительный «срез жизни» авторства студии P.A. Works, наподобие их же телепроекта Hanasaku Iroha. Однако героини Shirobako, девочки из школьного кружка любителей аниме, быстро оборачиваются подрастающими девушками, неуверенно делающими первые шаги во взрослую жизнь. Дело обходится без надрывной повседневности или пафосного следования подростковой мечте (как это бывает у начинающих мангак — см. Bakuman). История вчерашних старшеклассниц, которые от робких попыток снимать любительское аниме переходят к работе во всамделишной аниме-индустрии (как художник, сценарист, ассистент продюсера и актриса озвучения) посвящена не столько творческим мукам молодых творцов, сколько описанию самой отрасли, ее подноготной. Cуть сериала раскрывается только с первой крупной отсылкой к внутренней кухне аниме-студии; о самих себе японские аниматоры снимают прискорбно редко, а в масштабе полноценного 24-серийного ТВ-шоу — чуть не впервые. За добротным юмором, частыми приветами классике и незамысловатыми мотивационными посылами — всем тем, из чего строятся будни выдуманной студии Musashino Animation, — решается благородная задача: Shirobako, сохраняя внешние элементы еще одного «производственного» сериала о буднях профессии, посвящен поискам преемственности традиции.

Тернист их путь.

Проблемы аниме кроются в известной потере искренности, неизбежном налете искусственности, присущем любому массовому продукту. Мутация в обезличенный бездушный ширпотреб далеко не абсолютна, но заложена в самую природу аниме — сравнительно недорогой конвейерной анимации — и это в первую очередь чувствуют сами производители. Художники, аниматоры и сценаристы понимают, что только проблеск искреннего чувства дает процвести ярким художественным произведениям на поле монотонного ремесла.

Когда-то аниме было иным? Может, и было — давно. Настолько давно, что оно еще не было аниме как таковым. В сериале 1973 года Yama Nezumi Rocky Chuck (возникающая в Shirobako постановка Andes Chucky — отсылка как раз к нему), в японской аниме-экранизации «Муми-троллей» (1969-1970) или в «Великом детективе Холмсе» (1984-1985) ещё нет мрачных экзистенциальных поисков девочек-волшебниц, культа меха, слащавого моэ или литров бессмысленной крови; даже, казалось бы, извечных школьников, и тех нет. Зато есть дух настоящего приключения, честная дружба и большая любовь — и во всём чувствуется неподдельная свежесть духа и надежда — чувства, выражение которых и есть, думается, истинное призвание анимации.

По этим-то дням и ностальгируют большинство героев Shirobako. Впрочем, это ностальгия, которой нет — потому что по-настоящему ностальгировать можно только по тому, что ушло безвозвратно, что никогда более не вернется. Однако и «золотой», и «серебряный» века — только условные попытки разграничить непрерывный и нераздельный исторический процесс, который весь обуславливается либо поиском уходящей, либо отторжением существующей традиции. Shirobako, по сути, состоит из поисков смысла и цели существования аниме, которые на практике оборачиваются поиском традиции. И если существует хотя бы незначительная надежда, что когда-нибудь история японской анимации сделает полный оборот и вернется к собственным истокам (пусть видение этих истоков и искажено розовыми очками), — чем это не повод утверждать, что всё наносное и искусственное — лишь временное явление, которому суждено исчезнуть под катком истории? Вечное всегда пробьет себе дорогу; поэтому пустое и бесполезное занятие — хоронить аниме. Куда лучше, напротив, критически его оценивать, вновь и вновь воскрешая в себе чувство ненасытной жажды и тоски по поиску утерянного идеального соответствия формы и содержания — тому, чем на протяжении тысячелетий и занимается настоящее искусство. —НЩ

Редакция «Отаку» не обязательно разделяет мнение колумниста, но твердо убеждена, что Аой Миямори в Shirobako неплохо удается спасать аниме.

 26   2015   Shirobako   аниме   колонки

Аниме — всё

Японскую анимацию принято хоронить регулярно; в соответствии с этой традицией Артём Розанов написал для «Отаку» колонку о том, что важное аниме, похоже, в самом деле закончилось.

Буквально на днях японский Исследовательский институт по развитию медиа (MDRI) выпустил отчет, где говорится, что 2013 год стал самым прибыльным в истории японского анимационного рынка: его оборот составил примерно 242 млрд иен (более 2 млрд долларов США). В качестве предыдущей пиковой точки приводится 2006 год.

Ня, смерть.

Что это означает? Бизнес получил сигнал: все изменения, происходившие в аниме-индустрии последние лет десять, есть однозначное, безоговорочное благо. Тем не менее, тренды, столь позитивно влияющие на доходы компаний, порой кажутся сомнительными зрителям — именно зрителям, людям, которые привыкли ожидать если не приобщения к искусству, то, как минимум, достойного развлечения, не оскорбляющего их умственных способностей и эстетического чутья.

Шутка ли, но прошло уже добрых десять лет с тех пор, когда японское ТВ регулярно генерировало такие нестыдные сериалы, как «Изгнанник» или «Самурай Чамплу», а иногда и демонстративно соперничало с производителями полнометражных лент, давая жизнь шедеврам вроде «Агента паранойи». Основных причин, приведших к окончанию этого Серебряного века телевизионного аниме, — три.

Первая — переориентация телеконтента со зрителей на потребителей мерчандайза, которые под видом сериалов готовы принимать продвинутую рекламу подушек и фигурок. Вторая — стягивание практически всех телесериалов более-менее классического образца под бренд noitaminA на канале Fuji TV. В своё время появление этого слота преподносилось как некий прорыв, но инструментом преодоления застоя его можно вообразить только в случае признания этого застоя изначальным состоянием телевизионной анимации. Если же отталкиваться от ситуации не столь далекого прошлого (так и быть, оставим в покое времена «Бибопа», «Экспериментов Лэйн» и «Евангелиона», чтобы сегодняшняя сетка аниме-показов не выглядела совсем полным убожеством), когда у сериалов, сделанных для зрителей, был свободный доступ ко многим слотам разных каналов, то noitaminA — элемент не развития, а, напротив, гниения отрасли. Если реорганизовать книжный магазин, предусмотрев для серий классики одну-единственную полку, а остальные стеллажи под завязку забить отечественными дамскими детективами и фантастикой про космические войны казаков с американскими империалистами, то на перспективах развития современной русской литературы можно смело ставить крест.

Последний негативный момент — беспрецедентная консервация авторских представлений о визуальном облике аниме. Меняются технологии производства анимации, никуда не девается требование «усложнения» картинки, но результат — строго отрицательный. Коридор возможностей для тех художников по персонажам, которые стремятся дистанцироваться от набившей оскомину трафаретной халтуры, лишь сузился; по сути, единственной жизнеспособной альтернативой, на которую студии в отдельных случаях по-прежнему готовы перекладывать риски, осталось наследие Studio 4°C. Авторские миры подавляющего большинства научно-фантастических и фэнтези-сериалов утратили естественность, превратившись в безынтересную аляповатую мешанину, чьи создатели валят в котел визуального облика сериала всё, что попадется под руку, — им, в конце концов, не жалко — в надежде на зрителя, который обязательно найдет в получившемся рагу нечто свое. Такое свойство, к слову, удивительным образом характерно и для других аспектов новых сериалов: они настолько стремятся предложить всё сразу, что в итоге не предлагают толком ничего — и в девяти случаях из десяти достаточно бросить взгляд на картинку-промо, чтобы без колебаний отказаться от просмотра пилотной серии.

Впрочем, у нас было достаточно времени, чтобы свыкнуться с упадком телевизионного аниме, да и не стоит преувеличивать трагичность этого явления — в конце концов, сериалов, способных произвести впечатление исключительной силы, не так много. Гораздо неприятнее — быть сегодняшним свидетелем отказа Ghibli от статуса лучшей в мире студии полнометражной анимации. Масштаб этого события еще только предстоит осознать в полной мере, но одно понятно точно: исчезла огромная планета, в зоне притяжения которой, так или иначе, на разном удалении, с конца 1980-х находились режиссеры полнометражного аниме и отдельные картины, к студии прямого отношения не имевшие. Фактически это означает крах японской системы производства полнометражной анимации, не являющейся продолжением или ответвлением популярных циклов приключений Дораэмона, детектива Конана и др. Отныне все студии, рассматривающие возможность выпуска самостоятельного фильма, будут учитывать произошедшее с компанией троицы Миядзаки — Такахата — Судзуки: «Если Ghibli перестала считать эту деятельность осмысленной, стоит ли продолжать нам? И если всё-таки стоит, то как работать с рисками?» — ответы на такие вопросы определят судьбу и содержание будущих фильмов.

С какими именами и картинами теперь будет ассоциироваться понятие «полнометражное аниме»? Очевидно, Хаяо Миядзаки и Исао Такахата — счастливые пенсионеры, и вряд ли захотят вернуться в дело даже в качестве сценаристов или консультантов. Подмастерья главного волшебника «королевства снов и безумия» — Томоми Мотидзуки («Я слышу море»), Хироюки Морита («Возвращение кота»), Горо Миядзаки («Сказания Земноморья», «Со склонов Кокурико»), Хиромаса Ёнэбаяси («Ариэтти из страны лилипутов», «Воспоминания Марни») — тема чуть более интересная. В отношении первых двоих можно достаточно уверенно предположить, что ничего полнометражного они уже не снимут, а что касается Миядзаки-младшего и Ёнэбаяси, то есть все основания считать, что они — буквально вчера выпустившие свои вторые фильмы, обретшие голоса, исполненные амбиций — захотят и дальше работать в этом направлении. Быть может, даже не ограничатся голыми намерениями; но немедленно возникает вопрос: что у них выйдет без контроля Миядзаки-старшего, продюсерского таланта Тосио Судзуки и мощностей студии?

Второго августа наступившего года исполнится ровно семь лет со дня выхода в японский прокат The Sky Crawlers — последней анимационной ленты Мамору Осии. Даже если бы ее можно было поставить в один ряд с «Призраком в доспехах», «Невинностью» и «Яйцом ангела», всё равно выходило бы, что гений киберпанка, поэт старомодного будущего, энтузиаст военной техники и Восточной Европы, обожатель бассетов годами занимается чертовщиной, снимая экшн-фильмы и сериалы, точные копии которых способны делать десятки и сотни безликих режиссеров-поденщиков — и пока очень похоже, что Осии это нравится.

Кацухиро Отомо, страдающий гигантоманией и наслаждающийся страстью к масштабным разрушениям, был не особенно активен в последние годы: в 2013-м — короткометражная лента, а до того — игровой фильм аж в 2006-м. Режиссер, берущий длительные паузы на протяжении всей карьеры, наверняка не пропадет с радаров, но и о работах уровня «Воспоминаний» и «Стимбоя» мечтать теперь непросто.

Выйди тизер четвертого фильма Мамору Хосоды без описаний и пояснений, его с легкостью можно было бы принять за очередную телевизионную экшн-ерунду про ребят и зверят со странным оружием. Человек, в первых двух картинах так поработавший с материалом мусорного телевизионного аниме, что после просмотра оставалось только удивляться самой возможности появления подобных фильмов, оступился на «Волчьих детях Амэ и Юки» (может случиться с каждым) и, кажется, твердо намерен не возвращаться к мотивам своих удач. За решимость и целеустремленность Хосоды беспокоиться стоит вряд ли: однажды он даже призвал коллег по цеху больше заниматься самостоятельными полнометражными проектами, а не соглашаться на «Дораэмонов» и «Конанов».

Настоящий художник, целая студия в одном лице, Макото Синкай мгновенно нащупал свои темы и принялся успешно их разрабатывать, блистательно соединив городскую визуальную поэтику с лиричным внутренним монологом. К сожалению, с недавних пор Синкай ходит тропками гонконгского мэтра Вонга Кар-Вая, наступая на те же самые грабли: исконно свое, личное, уже не интересует его самого, а творческие поиски непременно сопряжены с отказом от прошлых достижений — вроде бы и остался ни с чем, а необходимость творить никуда не делась. Весь 2015 год Синкай пообещал провести за кропотливой работой над новым полнометражным фильмом, который, по его словам, обязан стать «более увлекательным и красивым», чем всё, что он сделал до этого.

Кто еще? Хироюки Окиура бесконечно талантлив, но, учитывая, сколько он вынашивал «Письмо для Момо», погоды не делает. Майкл Ариас ушёл в игровое кино и музыку, и в истории анимации так и останется автором прекраснейшего «Железобетона». С Dreaming Machine трагически ушедшего Сатоси Кона по-прежнему сложно: в 2012 году тогдашний глава студии Madhouse Масао Маруяма заявил, что у него нет средств на завершение ленты, однако он очень хочет выпустить фильм до наступления пятой годовщины со дня смерти великого режиссёра. Вряд ли он успеет до 24 августа текущего года.

Конечно же, всегда остается надежда на свежую кровь. Хироясу Исида — важнейший дебютант в японской анимации последней пятилетки, еще один поразительный универсал, своими интересами, эстетическими инстинктами и кругом образов напрашивающийся на сравнение с Синкаем, Studio Ghibli и даже Gainax. Пока пробавляется короткометражками, но каждая следующая оказывается продолжительнее предыдущей: если в «Признании Фумико» всего 2 минуты, то в Rain Town их уже 9 (и все они божественны), а в «Хинате и Аосигурэ», последней работе на сегодня, — 18 минут. Если через несколько лет ни одна крупная студия не даст Исиде карт-бланш на создание полутора часов своей волшебной анимации, можно считать, что аниме-индустрия изжила себя окончательно.

Положение дел, складывающееся вокруг полнометражной анимации, — чрезвычайно обидное, поскольку это совершенно уникальный — прежде всего, в силу набора выразительных средств — вид искусства, который либо приближается к качественному игровому кино, либо даже уходит в оппозицию к нему. Смотря Jin-Roh, вспоминаешь «Третьего человека» и «Головокружение» вовсе не потому, что фильм содержит отсылки к шедеврам Рида и Хичкока, но и потому, что Окиура добивается вполне сравнимого по силе эмоционального воздействия; Perfect Blue — не просто рисованная японская перепевка джалло и картин Брайана Де Пальмы, но абсолютно полноправный, первоклассный триллер; «Актриса тысячелетия», «Унесённые призраками», «Паприка» и «Сказание о принцессе Кагуе» — истории, которые невозможно рассказать на языке игрового кино, не превратив их в принципиально иные вещи.

К сожалению, современные тренды на рынке способствуют тому, что этот вид искусства перестанет существовать — по крайней мере, в том виде, в котором он кажется нам привычным по девяностым, нулевым и десятым годам. Слом механизма, позволявшего обслуживать риски, приведет к ограничению творческой свободы, более жесткому контролю за сценариями, темами, сюжетами; внедрение 3D и привлечение неквалифицированных низкооплачиваемых аниматоров из Южной Кореи и стран Юго-Восточной Азии — к ухудшению технического уровня картин. Анимационный вариант «Ханы и Элис» Сюндзи Иваи, с его мертвыми, глубоко противоестественными фигурами людей — вполне возможный тип облика большинства будущих японских анимационных лент; прямое следствие заката ручной анимации, который недавно предсказал Миядзаки.

Не исключено, что в какой-то момент любители полнометражного аниме в его нынешнем виде даже откроют для себя европейскую анимацию. В конце концов, «Тайна Келлс», «Иллюзионист», «Песнь моря», «Долгий путь на север» — это «уже не Disney, ещё не Ghibli», это близко и это красиво. —АР

Редакция «Отаку» не обязательно разделяет мнение колумниста.
 23   2015   анимация   аниме   колонки

Бумеранг антипсевдоморфозы

Николай Щипков удивлен частотой, с которой авторы японской развлекательной продукции копируют чуждые для них культурные коды, и полагает, что с вызывающим восторги платьем короля дела обстоят довольно плачевно.

Пришло время умерить восторги и прекратить слепое поклонение японской анимации: российская аниме-субкультура уже достаточно взрослая, чтобы начать отделять зерна содержания от плевел формы. Аниме, бесспорно, несет позитивный заряд невероятной силы, способный найти путь к сердцу зрителя любого пола, возраста и национальности. Чтобы этот заряд не превращался в отрицательный, необходимо четко встроить аниме в нашу культурную систему. Как? Очень просто — при внимательном рассмотрении выясняется, что Фёдор Михайлович Достоевский и автор «Тетради смерти» Цугуми Оба не слишком различаются в контексте рассматриваемой проблематики. Такое взаимопроникновение культурных кодов Оскар Шпенглер, а вслед за ним и Николай Бердяев, называли псевдоморфозой.

Близость — не тождественность.

Термин «псевдоморфоза» (от греческого «псевдо» — ложь, и «морфос» — «форма») Шпенглер взял из общей геологии и минералогии. Знаменитый немецкий историософ хотел таким образом проиллюстрировать явление преобладания более старой культуры над более юной — тонкий момент, который редко проявлялся при лобовом столкновении цивилизаций, но стал актуален в наши дни господства глобализации.

Как проявляется псевдоморфоза? Заимствованная форма пытается выразить исконное национальное содержание. Хороший пример — русский рок, который привнес совершенно иные, новаторские смыслы в, казалось бы, уже состоявшийся музыкальный жанр, — при этом, однако, советские и российские рокеры практически никогда не превосходили американских или европейских исполнителей в качестве самой музыки.

Или нашумевшее несколько лет назад аниме «Первый отряд», нарисованное японцами по заказу русских продюсеров, — куда более яркая попытка бездумного переноса абсолютно чуждой формы в местную реальность. В чём проблема этого фильма? Вместе с формой аниме к нам перешло и его обычное содержание: школьница с катаной спасает мир со своими друзьями-накама в декорациях близящегося апокалипсиса. Хотели как лучше, получилось почти как в поговорке: для немца еще терпимо, русскому — смерть.

Почему вышло именно так, а не иначе? Разве нет у нас собственной истории? Или нельзя было снять более реалистичное, взрослое кино? Поставил же Мидзухо Нисикубо серьезную историческую драму о японских детях и Второй мировой — «Остров Джованни» — а мы чем хуже? Дело в том, что мы забыли, кто первым изобрел, между прочим, и форму, и содержание: просто сравните девочку Таню из «Острова…» — и Герду из «Снежной королевы». «Хорошо, положим, это форма, — согласится читатель, — а что насчет содержания?» Для ответа на этот вопрос самое время обратиться к антипсевдоморфозе.

Как думаете, спираль вращается по часовой стрелке или против?

Антипсевдоморфоза — это попытка выразить заимствованное содержание в диалоге с национальной формой. Японская национальная форма (в случае анимации) всегда оставалась примерно одной и той же — рождение аниме предопределено всем ходом развития японской средневековой живописи, а не только Осаму Тэдзукой или студией Toei. И хотя эта форма постоянно находилась под внешним влиянием — Диснея, «Союзмультфильма» и так далее — в ней всегда сохранялись характерные черты японского визуального стиля. Совсем не то с содержанием. Можно по пальцам пересчитать анимационные произведения, которые бы стремились найти и выразить сущность японского духа, японскую национальную идею, если хотите. Еще меньше вы найдете фильмов, дистиллированных и полностью очищенных от идейного влияния «западной» цивилизации.

Как ни обидно это было бы слышать японцам, но в середине XIX столетия для европейцев они были кем-то вроде туземцев, которым Запад нес «цивилизацию», прежде всего, в виде идеологии — и попутно открывал для себя новый рынок сбыта. К чести островных «туземцев», те проделали невероятный скачок за полтора столетия и во многом перегнали «открывший» когда-то их Запад. Во многом, но не во всём: став фрагментом христианского (точнее, постхристианского) мира, уже практически невозможно избавиться от гнетущего груза нескольких тысячелетий идейного поиска и духовного томления. Слишком уж многим, в том числе и частью национальной самобытности, японцы пожертвовали в стремлении стать «как белые люди».

«Свобода, ведущая народ» Эжена Делакруа в пересказе токийского корпункта армянского радио.

Поэтому так часто возвращаются к нам бумерангом идеи и образы, рожденные в нашей собственной культуре. Однако всем известен принцип испорченного телефона: образ не может подменить собой первообраз. Сколь ни пытается «Тетрадь смерти» походить на «Преступление и наказание» — всё не хватает мистической глубины; «Триган» тщится уложить идею греха и покаяния в прокрустово ложе трагикомедии; Code Geass — не «Бесы»; Steins;Gate — не «Матрица»; а «Идиот» Куросавы, к сожалению, совсем не на уровне «Идиота» Бортко.

А может, им не надо? В этом — величайшая трагедия аниме, постоянно пытающегося восстановить первообраз, которого японцы никогда по-настоящему не знали, не взращивали и не осмысляли столетиями — а просто взяли готовый продукт, совершенно не озаботившись сроком годности и возможной аллергической реакцией. Любая попытка переноса на инородную почву идеологической системы требует тщательной подготовки, крайней аккуратности и учета национальных особенностей. Иначе тщательно приготовленный деликатес оборачивается некачественным фаст-фудом, множит путаницу, способствует росту невежества и мракобесия. Короткая дорога не всегда оказывается простейшей.

А наша трагедия? В том, что мы заслоняемся от собственной культуры в пользу чужой, когда та сама перманентно бьется в конвульсиях вторичности. Мы переносим чужие проблемы на себя, не решив собственных — и тут уж недалеко до шизофрении. Возвращаться к вечным и нравственным темам, конечно, необходимо; разумно это делать в том числе с помощью аниме. Но поклоняться аниме не следует.

Король-то голый. —НЩ

Редакция «Отаку» не обязательно разделяет мнение колумниста. Однако предлагает числить ксилографию Дэвида Булла (Токио) по разряду квазиантипсевдоморфозы.
 12   2014   аниме   колонки   НЩ

Искать и не сдаваться. Первобытный инстинкт

Russell D. Jones коллекционирует русское, кошек, цикад и другие занимательные штуки в аниме, периодически перебирая накопленное и радуясь богатому улову. Но главные сокровища — это люди.

Всё-таки прежде всего они были собирателями, а не охотниками — те далекие предки, от которых мы унаследовали особое отношение к темноте, любовь к жареному и высоту лба. Поймать добычу — праздник, найти же — результат умения, терпения и совместных усилий. Очистившись от диктата голодного бурчания в желудках, собирательство перешло в категорию абстракций, подарив человечеству научные дисциплины, искусство и хобби. От последнего, кстати, перепало и искусствам, и наукам, поскольку совсем не обязательно разбираться в древних манускриптах, картинах и статуях, чтобы набивать ими подвал замка. Но что бы там ни было по факту — подсчет звезд, ловля экзотических жуков или украшение стеллажа корешками книг одного цвета — в основе лежит старая добрая забава «собери хорошего и поделись с друзьями». И уже не важно, джунгли это, локация компьютерной игры или пространство аниме-сериала, в коем могут водиться котики. Или не котики. Но мы же всё равно найдем, верно?

Большинство коллекционеров чуточку ненормальные. Кадр из «Паприки» Сатоси Кона по роману Ясутаки Цуцуи.

Началось это несколько лет назад — 26 января 2009 года, когда открылся сайт Anime Cross-Arts Project. В декабре 2010-го стартовала «охота на нэк» — скоро к ней присоединились все желающие. Годом позже был перенесен на новую площадку сайт «Россия в аниме», выросший из исследования «Россия в Darker than Black». Попутно открывались другие коллекции, от «кросс-арта» отпочковывались всевозможные разделы: по ((http://cross-art.russelldjones.ru/section/munch/ «Крику» Мунка), татуировкам или Sayonara Zetsubou Sensei. Сегодня, вместе другими «накопительными» сайтами, посвящёнными Лэйн, Харухи Судзумии, Утэне и другим замечательным личностям, они составляют одну из частей того самого мультикультурного фэн-пространства, для которого еще толком слова не придумано.

Это сложная и запутанная вселенная вселенных, давно переросшая уровень невинных увлечений, хотя всё еще стыдящаяся своего по-детски счастливого лица и костюма с безуминкой. Возможно, однажды участие в подобных проектах будет высоко оцениваться, но пока, увы или к счастью, мы живём в мире скучных взрослых, воспринимающих вещи, «которые переполнили доверху нас», как невинное увлечение либо как серьезную патологию.

Актуальный урок искусствоведения для анимешницы. Сериал Nodame Cantabile.

Положение анимешника, особенно совершеннолетнего, работающего и тратящего изрядную часть средств и времени на «маленькие радости», остается подпольным, а зачастую попросту неприличным. Порой тянет извиниться: мол, простите, что занимаемся столь незначительным, а не чем-то героическо-карьерным, общественно-полезным или демографически-обязательным! Чем-то «своим». И это не фарфор династии Минь или история парусного флота, и даже не марки. Среди всех хобби, не попадающих в разряд преступных, анимешная жизнь со всеми ее ответвлениями и уровнями выглядит, пожалуй, наименее презентабельно.

А еще наиболее «западно», если на то пошло, «свободно» и даже «футуристично». И вполне основательно. Например, сайт про котиков — всего лишь забава, если забыть о том, что примерно по такому же принципу организуется процесс написания дипломов и прочих докторских: процеживание материала, описание и сортировка образцов, аккуратно складирование, чтобы можно было увидеть систему и сделать выводы. Впрочем, любая хорошая научная работа прежде всего доставляет удовольствие, так что забава никуда не девается, и даже кошколюбы, далекие от аниме, тоже наслаждаются результатом. Так бывает и с хорошо написанной научной работой по актуальной теме, которую «внезапно» начинают изучать «обычные» люди.

Чем известнее сказка — тем смелее интерпретации. Полнометражный фильм King of Thorn.

В сущности, проблема с аниме в том, что сейчас его не воспринимают всерьёз. Но восприятие — штука непостоянная. Русскоязычный сектор отакующих вступил в пору зрелости, первое поколение отечественных анимеведов отрастило бороды и животы, обретя заодно созерцательно-взвешенное отношение к происходящим катаклизмам. У зарубежных сообществ это же произошло поколением раньше, и тот же сайт TV Tropes уже мало отличим от справочника искусствоведа-структуралиста, исследующего современные мифы и развитие сюжетных схем. Собственно, сайт таким справочником и является, благо интернет значительно ускоряет процессы привыкания к прежде «поверхностным» темам. Аниме теперь изучают на многих кафедрах культурологии, очень скоро в преподавательском составе окажутся люди, которые «знали это всегда». И тогда уже трудно будет увидеть принципиальную разницу между, скажем, подвигами Геракла и приключениями Мадоки Канамэ… Да этой разницы и нет на самом деле. Главное — возникающие чувства да еще и способы, которыми можно свои чувства выразить: подготовиться к косплею, нарисовать фанарт… или заметить в кадре котика.

Может быть, однажды «восприниматель», описанный еще Стругацкими, станет уважаемой профессией. Если есть аниме, кто-то должен его смотреть, тем самым оправдывая его существование. Так что отакизм — не тень и не эхо, а вполне равноправное явление. Или нет? По прошествии времени уверенность в причинах происходящего улетучивается. Что это — научный анализ? Искусство? Коллекционирование? Определенно, собирать приятно.

Пожалуй, этого достаточно.

ЙОПТ In Translation: занимательное манъёведение

Николай Караев работает переводчиком: он глядит в тексты до тех пор, пока тексты не начинают глядеть в него. Время от времени переживаний набирается на колонку для «Отаку».

Прежде чем отдаться анимации, Макото Синкай закончил литературный факультет университета Тюо, и в новой ленте «Сад изящных слов» образование режиссера выглядывает из-за каждого угла, показывая язык завороженному зрителю. Собственно, изящная словесность начинается уже с названия. 言の葉の庭, кото-но ха-но нива, — это не просто «сад слов», «the garden of words», как переводят эти слова на английский и (видимо, следом) на русский. Современное японское слово «слово», оно же «слова», «речь», «язык», — 言葉, читается котоба, — состоит из тех же иероглифов «слово» и «лист», однако древнее выражение кото-но ха — «листья речи», «лепестки речи», — звучит куда более изящно.

В отличие от Синкая и героини его фильма я не изучал японскую литературу в университете, поэтому очень осторожно предположу, что некогда котоба (где слово ха, «лист», соединясь с кото, «слово», без частицы но, озвончилось до ба) произошло именно от выражения кото-но ха. В седой древности, когда азбук хирагана и катакана еще не было (они возникли в эпоху Хэйан), а потребность записывать тексты уже была, японцы использовали для этого иероглифы, изобретенные более культурными на тот момент соседями-китайцами. Беда в том, что на китайскую грамматику замысловатые значки ложились идеально, а вот японскому языку с его напрочь другим грамматическим строем они подходили как корове седло. Что, само собой, не остановило предприимчивых словесников архипелага. В результате появилось немало книг, в которых японские тексты записаны китайскими знаками. При этом японские падежные частицы иногда выражались через китайские слова, а иногда просто опускались, так что слово 言葉 могло читаться и кото-но ха (言の葉 в современном японском), и котоба.

Для полноты картины добавлю, что Кадзуаки Судо в книге «Японская письменность от истоков до наших дней» выделяет пять правил использования иероглифов на том этапе развития языка. Если коротко, эти правила позволяют издеваться над иероглифами любым способом: использовать их как китайские слова; читать их по-японски, сохраняя «китайские» значения; составлять из них японские слова, используя китайское произношение и наплевав на смысл, и так далее. Весь этот сумасшедший дом мог иметь место в пределах, например, стихотворения на 30-35 иероглифов. Вот почему японские филологи уже много веков спорят о том, как читается ряд неудобопонятных стихов древнейшего памятника классической японской поэзии «Манъёсю». По нему этот чудесный вид письменности и стал именоваться манъёганой.

«Манъёсю», рукопись из собрания университета Васэда.

Возвращаясь к Синкаю: название помянутого литпамятника — 万葉集, манъё:сю: — дословно, а точнее, доиероглифно означает как раз «Собрание десяти тысяч листьев», ну или «Собрание мириад листьев», как принято именовать его в русской традиции. Ряд манъёведов полагает, что ё здесь — это никакие не «листья» и не «лепестки речи», а совсем даже «века». Мол, слово «век» читается точно так же и могло записываться другим иероглифом «для красоты», а значит, название следует переводить как «Собрание множества поколений [поэтов]». Но растительные метафоры — не редкость для древних текстов (японских и не только). В итоге за выражением кото-но ха закрепилось поэтическое значение «литературная лексика». С ней-то и ассоциируется у образованного японца свежее синкаевское аниме: «Сад изящной словесности» — это почти «Собрание десяти тысяч листьев [речи]» или «Лес песен» (название другой древней поэтической антологии — «Карин», 歌林).

Но на этом приключения с «Манъёсю» не заканчиваются. На постере фильма написано:

“愛«よりも昔、»孤悲«のものがたり。То есть: аи-ёри-мо мукаси, кои-но моногатари. Это история не о любви-аи (愛), а о древней любви-кои (孤悲).

В современном японском есть два слова, которые переводятся на русский и европейские языки одинаково (любовь, love, amour и прочее в том же духе), — аи (愛) и кои (恋). Аи — любовь в широком смысле слова: патриота к родине, автолюбителя к транспортному средству, собачника к четвероногому питомцу, матери к ребенку, мужа к жене или наоборот. Между тем кои — это только любовь между женщиной и мужчиной, причем с достаточно болезненными обертонами: страсть, влечение, одержимость, невозможность жить без, нечто такое, что заставляет нас скорее плакать, чем улыбаться. Аи — светлый, ничем не замутненный ребяческий восторг; кои — чувство взрослое и серьезное. Отсюда, например, хацукои (初恋) — первая любовь, хирэн (悲恋) — разбитое сердце (в сочетаниях иероглиф 恋 читается рэн), а также мукуварэну кои (報われぬ恋) — безответная любовь. От обоих слов образуются глаголы (с добавлением суру, делать): аи суру — любить, кои суру — быть влюбленным. Любопытно, что романтическая любовь двух людей в японском обозначается сочетанием двух иероглифов: рэнъаи, 恋愛. Скажем, жениться по любви — это рэнъаи-кэккон суру (恋愛結婚する).

Синкай, однако, имеет в виду нечто большее. Как легко заметить, на постере слово кои написано не одним иероглифом, 恋, а двумя — 孤悲 (чтобы японцы не сомневались в том, как их читать, рядом фуриганой приписаны знаки азбуки: こい, кои). Именно так, в два иероглифа, слово любовь писалось в Манъёсю. Скажем, в стихотворении № 67 (Песня Такаясу Осима):

旅尓之而 物戀之伎尓 鶴之鳴毛不所 聞有世者 孤悲而死萬思

таби-ни ситэ
монокохосики-ни
тадзу-га нэ-мо
кикоэдзу арисэба
кохитэ синамаси

В переводе А. Е. Глускиной:

В странствии дальнем
Тоскою полны мои думы,
И если б не слышал
Я криков родных журавлей,
Я б умер, наверно, тоскуя о доме далеком…

Заметим, что в переводе нет ни слова о любви: комментаторы и переводчик трактуют кои (кохи) как тоску по далекому дому. Кои — щемящее ощущение одиночества, захватившее лирического героя на чужбине. Насколько эта трактовка оправданна — вопрос отдельный: журавли из соседней строчки символизировали в том числе верность, так что Такаясу Осима мог тосковать и по оставшейся дома супруге. Вот о такой любви — классической японской, зрелой, настоящей, толкающей на подвиги, похожей скорее на чувства рыцаря к прекрасной даме, чем на подростковый гормональный всплеск с элементами гона, — и повествует Сад изящных слов.

Наверное, в идеале японские зрители должны ловить отсылки Синкая к Манъёсю на лету (хотя в самом фильме брат главного героя не отличает стихи танка от хокку). Во всяком случае, ключевые стихотворения, которые цитируют герои фильма, — именно из Собрания мириад листьев. Это так называемые песни-диалоги или песни вопросов и ответов №№ 2513 и 2514 из 11-й книги (вновь в переводе А.Е. Глускиной):

雷神 小動 刺雲 雨零耶 君将留

наруками-но
сукоси тоёмитэ
сасикумори
амэ-мо фурану ка
кими-о тодомэму

О, если б грома бог
На миг здесь загремел
И небо всё покрыли б облака и хлынул дождь,
О, может быть, тогда
Тебя, любимый, он остановил.

雷神 小動 雖不零 吾将留 妹留者

наруками-но
сукоси тоёмитэ
фурадзу-но мо
варэ-ва томараму
имоси тодомэба

Пусть не гремит совсем здесь грома бог,
И пусть не льет с небес поток дождя, —
Ведь всё равно
Останусь я с тобой,
Коль остановишь ты, любимая моя.

Вот еще одна проблема: стоит ли переводчику, который возьмется за Сад, придерживаться уже существующего русского перевода, или же сделать новый — неясно. Древние японские стихи многозначны, между тем к содержанию аниме конкретно эти переводы подходят не слишком: тут мужчина явно собирается уходить, а женщина его останавливает, чего у Синкая, в общем, не наблюдается. С другой стороны, может, и не нужно, чтобы стихи соответствовали содержанию настолько уж явно, не оставляя никакого зазора для интерпретаций.

Древние японцы знали толк в любви. Знали они и то, что Прекрасное, будь то стихи Манъёсю или туфли, изготовленные школьником Такао, рождается не из светлой аи, а из темной кои, похожей на грозовые тучи. Полыхнет молния, грянет гром, и кои прольется на землю благодатной влагой. И сад изящных слов зазеленеет. И блинский блин.

Йопт In Translation: чабудо ты мое, чабудо

Николай Караев работает переводчиком: он глядит в тексты до тех пор, пока тексты не начинают глядеть в него. Время от времени переживаний набирается на колонку для «Отаку».

Простите, но в этот раз я начну не с японского слова, а с китайского. Чабудо переводится как «почти то же самое» (иероглифами: 差不多 — «отличий-не-много») и, как в один голос уверяют люди, имеющие дело с нынешней КНР, является основным принципом современной китайской философии: в зависимости от контекста оно может означать «нормалёк», «и так сойдет», «фиг с ним, что кривое, запускаем в производство» и прочее в том же духе. У японцев есть свое слово «почти», хотондо, однако оно статуса философской категории не имеет, потому что в Стране восходящего солнца убьются, но сделают так, что отличий не будет совсем. Если говорить о переводе, аналог чабудо тут — текст, который вроде бы похож на оригинал, но именно что похож. Как говорит в таких случаях замечательная переводчица Анастасия Грызунова: «Угадали не вполне!..»

Как превратить капитана Харлока в капитана Чабудо?

Отличным примером чабудо в аниме может служить перевод на русский вступительной песни из сериала Лэйдзи Мацумото Arcadia of My Youth: Endless Orbit SSX (1982), сделанный энтузиастами своего дела и встреченный мною в Сети. Надо сразу оговориться: от чабудо не застрахован практически никто, поэтому воспринимать дальнейшее как наезд не следует. Это всего лишь пример, и он хорош тем, что на нем ясно видно, какие именно чудеса и опасности подстерегают несчастного, ненароком ступившего на тернистый путь перевода с японского на родной.

Само по себе вступление к космической опере из метацикла про капитана Харлока сравнительно невелик и выглядит таким вот образом:

錨をあげろ 地球から
高くかかげろ あの旗を
宇宙の海鳴り 星くずの波
こえて旅立つ おれたちさ
舵をとれ 心のままに
生きることは戦うことさ
夢に生き 愛に生き おれたちの船出だ

Русский вариант, который мне попался, выглядит так:

Луч света поднимается из-за Земли,
И вместе с ним поднимается флаг.
Рев космического океана, волны астероидов:
Проходя через всё это, мы продвигаемся вперед.
Я держу штурвал, пока сердце велит мне.
То, ради чего я живу, — это то, ради чего я сражаюсь.
Жить ради нашей мечты, жить ради нашей любви,
Двигаться вперед от звезды к звезде —
И это смысл нашего плавания.

На первый взгляд — очень похоже. По крайней мере, если посмотреть на иероглифы, они совпадут с русскими словами: Земля-地球, флаг-旗, штурвал-舵, сердце-心, любовь-愛, мечта-夢… Но дьявол сидит в деталях. Причем сидит с первой строчки, создающей ложное впечатление, будто ее переводили на слух. Ложное — потому что в самом аниме иероглифический текст дан наглядно для японских детей и караокеров. Тем не менее во фразе икари-о агэро тикю:-кара фэнсуббер перепутал первое же слово: вместо икари услышали хикари — «свет». Дальше погрешность только увеличивалась. Что происходит с этим самым светом? В тексте есть форма глагола агэру, который супермногозначен, особенно если писать его азбукой-хираганой, без иероглифов; основные значения агэру — «давать» и «поднимать», их на уроках японского учат довольно-таки сразу. Дальше мы имеем тикю:, нашу планету, и частицу кара со значением «из, с». Свет дается из Земли — что сие значит? На помощь приходит воображение: робкий луч появляется из-за темной Земли, освещая пиратскую космошхуну… Вакуумная романтика, то-сё. Чабудо.

Язык — штука хитрая: он избегает приблизительных фраз и точно указывает, что да как, грамматическими и прочими средствами. Когда в переводе пяти слов появляется столько натяжек, можно сразу уверенно сказать: что-то тут не то. Ларчик открывается просто: икари — это «якорь», а икари-о агэру — «поднимать якорь», специальное выражение, зафиксированное, кстати говоря, в словарях. Потому и тикю:-кара, что «с Земли», а не из-за ее края; хотели бы японцы сказать именно про край — сказали бы.

Наконец, форма глагола. В переводе стоит изъявительное наклонение (индикатив), «поднимается», что соответствует форме агэру, но в оригинале у нас агэро — повелительное наклонение, оно же императив. Японский язык богат на императивы, от агэру их можно образовать малую кучку: агэро, агэё, агэтэ. Последний — нейтральный, а первые два, сообщает нам «Теоретическая грамматика японского языка» Алпатова с соавторами, — это грубейшие из всех императивов: «Они употребляются в воинских командах, в обращении к животным, при обращении к низшим при значительной разнице в положении… В диалоге такие формы употребляются преимущественно мужчинами». Например, императив от глагола осиэру («научить, объяснить»): «Осиэро!» — «Объясни!» (один рабочий другому рабочему).

Пираты, конечно, не рабочие, но в части грубости — не негативной, а позитивной, свойственной мужским коллективам, — суровым челябинским мужикам не уступят. Флибустьерское братство презирает этикет и прямо говорит: «Снимайся с якоря! [Улетай] с Земли!» И никаких тебе романтических соплей, простите, лучей из-за горизонта. Императив, кстати, отлично сообразуется с используемым далее местоимением орэтати — множественным числом от самого грубого мужского «я», орэ, а также с заключительной частицей са, означающей «в самом деле» в устах уверенных в себе альфа-самцов. Отсюда и логичное продолжение: такаку какагэро ано хата-о — «Подними этот флаг высоко!» Кстати, это инверсия, то есть перемена порядка слов: японский синтаксис требует, чтобы дополнение, «этот флаг», ано хата-о, стояло перед императивом от глагола какагэру, но в стихах и песнях такие диверсии-инверсии сходят с рук. А вот флаг, поднимающийся вместе с лучом света, как в переводе, — не сходит.

С ревом космического океана и волнами астероидов переводчики справились успешно, но дальше у них снова чабудо: глагол табидацу означает не «продвигаться вперед», а «отправляться в путь». Опять-таки, если бы не ошибка в первой строчке, может, всё и обошлось бы: когда пират зовет товарища сняться с якоря, значит, корабль еще только готовится бороздить межзвездные просторы, а так не очень ясно, в какой стадии полета пребывает пиратское судно.

Дальше у нас кадзи-о торэ кокоро-но-мама-ни. Кадзи-о тору и правда означает «держать штурвал», но тут вся соль в продолжении. Кокоро, конечно, «сердце», но служебное слово мама вовсе не указывает на то, что штурвал надо держать, пока сердце велит. Что это за пират такой, допускающий возможность однажды выпустить из рук штурвал? Мама означает «как есть», а значит, от нас требуют поступать по зову сердца, «как сердце [скажет]». Что до штурвала, с его помощью управляют поворотами судна. «Лети туда, куда прикажет сердце!» — вот высшая пиратская добродетель. (Интересно, можно ли коротко перевести эту фразу, сохранив штурвал? Ночь на дворе, хочется спать, но как быть со штурвалом-то?)

Совершеннейшее чабудо получилось со следующим очень несложным предложением. Икиру кото-ва татакау кото са — тут и переводить нечего: «Жить — значит сражаться, да!» Но переводчик решил, что недостаток знаний в области грамматики можно компенсировать поэтичностью: «То, ради чего я живу, — это то, ради чего я сражаюсь». Нет, не то. Совсем не то! Слово кото субстантивирует (извините) глагол до существительного, обозначающего процесс; на английский конструкция «глагол + кото» отлично переводится герундием, на русский — неопределенной формой глагола.

Слово-паразит «ради» появляется и в следующей строке перевода, причем дважды, между тем «жить ради любви» будет аи-но тамэ-ни икиру, а без тамэ это просто «жить чем» (ики — срединная форма глагола): «Чтоб жить любовью, чтоб жить мечтой…» И дальше: «[…На пути] от звезды к звезде, мы отправляемся в путешествие» — хоси-кара хоси-э-то орэтати-но фунадэ да. Потому что фунадэ — это тоже выход корабля в открытое (космическое) море, а не плавание как таковое.

Какие уроки мы можем отсюда извлечь? Первое: в осмысленном тексте нет ничего лишнего и неточного. Второе: ключ к переводческому успеху — грамматика. Третье: перевод не терпит чабудо ни в каком виде. Если это понять, мы при известном старании получим более-менее точный перевод смыслов. Как его теперь оформить — другой вопрос. Можно оставить всё как есть, если никто не требует от нас переводить стихи стихами. А можно попытаться замутить что-нибудь лихое, эквиритмическое, условно-пиратское:

Эй, снимайся с якоря, улетай с Земли!
Пусть взовьется высоко наш пиратский флаг!
Рев космических торнадо, астероидов волна
Нам не страшны! Эй, поскорей отправляйся в путь!..

Ну и так далее. Если у кого есть желание — можно продолжить. Я воздержусь, потому что не придумал пока, что делать со штурвалом. Хотя зачем мне с ним вообще что-то делать? Блинский блин…

 4   2013   Йопт in Translation   колонки   НК   переводы   языки

Йопт In Translation: во поле березки нарабу

Николай Караев работает переводчиком: он глядит в тексты до тех пор, пока тексты не начинают глядеть в него. Время от времени переживаний набирается на колонку для «Отаку».

Каждый переводчик знает: бывают такие предложения, что за их вредность нужно давать не то что молоко, а недельный оплачиваемый отпуск в Акихабаре (размечтался). И ладно бы дело было в авторе. Помнится, переводил я писателя, простодушно полагавшего, что у радиуса окружности есть площадь, а в саду могут летать «пчелы и насекомые». Тут на помощь приходит общая эрудиция, и со временем становишься более снисходительным к чужим глупостям — почти как к своим. Хуже, когда с автором всё в порядке, а вот язык, на котором он пишет…

Как ни печально, наш великий и могучий весьма требователен к своим носителям. Особенно это касается письменного русского языка. В устном проскакивает всякое, накрайняк можно объясниться жестами; не то в письменном. Во-первых, у русских слов совершенно чудовищная сочетаемость. Если утром посадить в тесное помещение десяток русских филологов и попросить их отредактировать дурно написанный текст, автор которого не в ладах с сочетаемостью, к вечеру, как в «Королевской битве» или там «Горце», выживет кто-то один. Во-вторых, русские литературные тексты адски требовательны в плане стиля. Мало кто из нас Набоков, мало кому простится то, что прощают графу Толстому, но когда ты переводишь нечто очень художественное с менее сволочного языка на русский, по крайней (зачеркнуто: выше было «накрайняк») меньшей мере имей в виду, что однокоренные слова не должны появляться рядом. Это некрасиво. Неэстетично. Режет ухо. Не катит. Нельзя. Никто не скажет, почему. Но все сразу что-то такое почувствуют.

Тем, кто пишет на других языках, легче. Даже в английском никого не волнуют бесконечные «he says», «she says», хотя заменить этот глагол, прямо скажем, есть чем (но попробуйте написать в русском тексте подряд: «сказал он», «он сказал», «она сказала» — прибьют). В языках малых народов вроде эстонского слов попросту мало, потому однокоренные вылезают чаще — и это опять-таки никого не заботит. Что до японского, в нём слов предостаточно, всё-таки лексика восходящего солнца крайне обогатилась за счет китайского, английского, французского и так далее, но и здесь проблем с однокоренными почему-то не возникает. Видимо, дело в том, что при всём многообразии синонимов их употребление ограничено: какой-нибудь высокоученый глагол, образованный по схеме «китайское слово + суру (делать)», может появиться в философском трактате, но не в райто нобэру, то бишь light novel, то бишь… как это будет по-русски?

В первой части романа Макото Синкая «5 сантиметров в секунду» есть эпизод, в котором юный герой оказывается на токийской станции Синдзюку, где прежде никогда не бывал один, и ищет место, где продаются билеты JR (основная сеть японских железных дорог). В частности, есть там следующее прекрасное предложение:

柱が立ち並ぶ巨大な空間の向こうに何十台もの券売機が並んだスペースがあり、すいていそうな列に並んで切符を買う順番を待つ。//

Хасира-га татинарабу кёдайна ку:кан-но муко:-ни нандзю:даймоно кэмбайки-га наранда супэ:су-га ари, суитэ исо:на рэцу-ни нарандэ киппу-о кау дзюмбан-о мацу.

Само по себе это предложение содержит львиную долю премудростей японского языка. Здесь и любопытное полупредикативное прилагательное суитэ исо:на, образованное, вы не поверите, от глагола суку («быть пустым, быть менее набитым людьми») и означающее примерно «вроде как поменьше людей». И словечко моно, подчеркивающее числительное (нандзю:даймоно кэмбайки — «целых несколько десятков билетных автоматов», если буквально и не по-русски). И сбивающая с толку структура типа «подъезжая к станции, с меня слетела шляпа» — в первой части речь идет о том, что имелось такое-то место, во второй — что герой, «я», встал в очередь, при этом местоимение, как водится, опущено. А еще тут, как можно видеть, целых три глагола нарабу в разных формах. Три одинаковых иероглифа, читающихся одинаково (нара-) и с одним и тем же значением, на какие-то 58 японских знаков.

Глагол нарабу переводится как «стоять в ряд». В данном случае в пределах одного предложения в ряд стоят:
хасира, колонны (они не просто так, а татинарабу — это составной глагол из тацу, собственно «стоять», и нарабу; тем самым, я так понимаю, подчеркивается особая, поражающая героя стоячесть данной детали интерьера);
билетные автоматы (они стоят в ряд в прошедшем времени, наранда; это слово является определением к существительному супэ:су, кальке с английского «space», — мол, в другом конце громадного зала, заставленного рядами колонн, имелось пространство, где стояли в ряд эти самые автоматы);
• сам герой (он нарандэ, это срединная форма глагола, которую можно перевести деепричастием: встав в тот ряд, где было вроде как поменьше людей, он «ждал своей очереди купить билет»).

Почему невозможен машинный перевод художественных текстов? Да вот поэтому: в разных языках требования к литературе разнятся неимоверно, и если машина тупо переведет все нарабу однообразно, ничего хорошего в итоге не получится. В нашем случае пришлось пожертвовать стоячестью колонн и людским рядом перед автоматом: «В другом конце огромного зала с колоннами выстроились в ряд десятки билетных автоматов, я выбрал тот, у которого было меньше людей, и стал ждать своей очереди». Смысл передан, правила соблюдены. Точность немного пострадала, но это, граждане, не моя вина, а нашего великого и могучего русского языка.

Я и говорю: молоко и Акихабару за вредность. Чтобы потом, листая «A Reference Grammar of Japanese», не напевать бессознательно: «Во поле березки нарабу. Лоли-лоли, нарабу…» Блинский блин. —НК

Йопт In Translation: нооооооооооооооо дэс!

Николай Караев работает переводчиком: он глядит в тексты до тех пор, пока тексты не начинают глядеть в него. Время от времени переживаний набирается на колонку для «Отаку».

С моим знакомым C. случилась история, леденящая кровь: ему удалось довести японца до того, что житель Страны восходящего солнца сказал С. «нет». Те, кому доводилось сталкиваться с японцами, знают, что добиться от них слова «нет» практически невозможно. В аниме оно еще проскальзывает, а в живой беседе, которая ведется по всем правилам вежливости… Невозможно. Never.

Если японец говорит «нет», это не японец. Эндрю Хорват в книжке «Japanese Beyond Words» вспоминает, как в бытность свою в Токио смотрел вместе с японцем ток-шоу, посвященное японско-китайским отношениям. Один из участников ток-шоу, реагируя на реплику оппонента, сказал: «Да, такое мнение тоже есть…» Японец рядом с Хорватом не мог поверить своим ушам: «Какие жаркие политические дискуссии идут нынче!» — воскликнул он.

Это не анекдот о горячих японских парнях — это правда жизни. Японец может носить стрижку «ирокез», щеголять в косухе и бандане, любить аниме, наконец, но в любом разговоре он будет придерживаться тех же неписаных правил этикета, а они гласят: открыто не соглашаться с равным тебе по положению оппонентом — это преступление против японскости и человечности. Заметим, что фраза «такое мнение тоже есть» не выражает несогласие прямо, она его всего лишь подразумевает — но всё равно воспринимается как грубость. Это как если бы на ток-шоу Владимира Соловьева какой-нибудь единоросс снял штаны, чтобы прокомментировать демографические перспективы РФ. Возможно, если бы те же японцы из телевизора встретились где-нибудь в парке Уэно, ну или в одном из баров Роппонги за чаркой саке, они могли бы не согласиться друг с дружкой в чуть более крепких выражениях. Но на людях — исключено.

Вот почему японские чиновники, принимающие заявки на участие в тендере, акцептуют в итоге лишь те заявки, которые точно будут одобрены. Если вас попросили подать заявку — значит, так или иначе с вами будут иметь дело. Если не попросили — лучше не ломиться в закрытую дверь. И если встречу с вами отложили под благовидным предлогом — поймите, что с вами попросту не хотят встречаться, но сказать об этом прямо не могут. Эндрю Хорват советует выяснить при помощи третьих лиц, в чём проблема, решить ее — и ждать, когда с вами свяжутся, чтобы сообщить, что внезапно появилось «окошко» для встречи. Не любят японцы говорить «нет». Чрезвычайно трудно их к этому вынудить, хотя моему знакомому С. это и удалось.

Ситуация со словом ииэ, которое как раз и означает прямое «нет», напоминает известный русский анекдот наоборот: слово есть, а несогласие как таковое — недопустимо. Японцы, конечно, изобрели несколько способов выкрутиться из ситуации. Самый близкий аналог нашего отрицания — это слово тигаимас, то есть глагол тигау в вежливой форме. Значение этого глагола — «отличаться». Говоря «тигаимас», японец произносит примерно следующее: «[Уважаемый господин, изволите ли видеть, ситуация несколько] отличается [от вашего ее понимания…]». Впрочем, слово «несколько» можно и произнести — так даже лучше. Тётто тигаимас!..

Фишка здесь в том, что хотя по смыслу слово тигау и отрицание, с точки зрения грамматики это всё-таки утверждение. (Грамматическое отрицание — обычное тигаванай или вежливое тигаимасэн — означало бы «не отличается», «это то же самое».) Мораль тут проста: в беседе с японцем отрицай, утверждая, и всё будет дайдзёбу. Почти так же работает конструкция дэкиканэмас. Она состоит из глагола дэкиру (мочь) и глагола канэру (не мочь) и в целом является утверждением, но утверждает отрицание возможности. Дэкиканэмас — фраза сильная, по смыслу это полный отказ. Если вы хотите отшить японца понейтральнее, поможет фраза «кангаэтэ окимас!» — «я подумаю!». Японец поймет, что вы будете думать до бесконечности.

Единственная ситуация, в которой слово ииэ для японца приемлемо, — это ответ на вопрос, в котором содержится отрицание. «Вам не нравится наш чудесный город?» Тут надо твердо сказать: «Ииэ!» — что будет означать: «Ну что вы! Да я тащусь от вашего чудесного города!» Минус на минус дает плюс, ииэ на «не» дает «да». Утверждать, отрицая! Только так.

А теперь к душераздирающей истории. Мой знакомый С. по долгу службы (он сотрудничает с одним российским издательством) интересуется японскими детективами. Однажды он списался с японским автором, у которого в тот момент как раз выходила новая книжка. Детективщик любезно предложил знакомому прислать С. новинку, попросил указать почтовый адрес и так далее. Переписывались они в лучших традициях японского эпистолярного жанра: японец добавлял к имени С. слово сама, письма начинались с описания погодных условий и пожеланий не простудиться, а завершались выражениями типа «го-дзиай кудасай» («берегите себя»)… С. сообщил свой адрес и, раз уж так, кротко попросил детективщика, если у того будет возможность, прислать ему еще одну книжку, которую С. давно и безуспешно искал.

Ответ пришел быстро, и был он краток, как удар посохом мастера дзэн. Нет, в нём не было слова ииэ. Ответ (котаэ) был интернационален: «Котаэ-ва ноо дэс». Далее детективщик отчитал С. за то, что тот осмелился просить у автора книжку, и сообщил, что так жить нельзя. Заканчивалось письмо вежливой просьбой зарубить всё это на носу («обоэтэ оитэ кудасай» — «запомните это, пожалуйста»).

С тех пор мой знакомый лишился иллюзий и в отношении японской вежливости, и в отношении слова «нет» в японском языке. Если надо — откажут. Да так, что мало не покажется. Забавно применять эти знания на практике. Если смотреть аниме на японском, вслушиваясь не столько в интонации, сколько в то, что именно говорят персонажи, окажется, что милая Рэй из «Евангелиона» со своими ииэ не столь уж и мила — с японской точки зрения. —НК

 6   2012   Йопт in Translation   колонки   НК   переводы   языки

Ночники академика Волосяниса. Девочка, с которой ничего не случится

Опять читал на ночь «Половую психопатию» немецкого психиатра с говорящей фамилией Крафт-Эбинг. Долго не мог заснуть — тщательно обдумывал прочитанное. Валерианка не помогла, затом помог мой поклонник по имени Валерий Корнеев. Тот самый мальчик, который прислал этим летом пару дисков с лучшими творениями китайской порномультипликационной индустрии. Для меня они представляют, само собой, чисто научный, естествоиспытательский интерес. Испытания естества продлились 47 минут. Ровно столько идет «Алиса» — мультфильм, выбранный мною для ночного просмотра методом случайного тыка.

Ключ к творчеству Манки Панча.

Судя по «Алисе», режиссер, скрывшийся за неприкрыто зоофильским псевдонимом «Манки Панч» (с английского «манки» — обезьяна, «панч» — тыкать чем-либо куда-либо), страдает ярко выраженной психопатологией с фиксацией на эротико-механической символике. Герой «Алисы» — самец человека «дон» Дзиротё, международный бандит и сексуальный маньяк, приемный сын другого, куда менее сексуального маньяка, нашедшего сиротку Дзиротё под мостом. Надо проверить, нет ли тут связи с народными стихами про Гитлера с хвостом. В конце концов, хвост — тоже символ известно чего. В «Алисе» известно что у Дзиротё и его отца нарисовано как стрелка. Вспомнил по этому поводу бородатую, как я, шутку: «Что такое — без четверти два всё время? Это манометр!» Ха-ха-ха.

Интересно, что Дзиротё — вылитый главный ководец России Артемий Татьянович Лебедев с его пиратской повязкой на глазу и патологической тягой к выходным сиськам.

Алисой зовут женщину, которая когда-то предала отца Дзиротё. За это постоянно истекающий слюной сладострастия папаша сначала ее убил, а потом воскресил в виде робота, пересадив ей кожу с трех участков своего тела — отсюда, отсюда и еще оттуда. (Возможно ли это технически? Навести справки у коллег из Института хирургии им. Вишневского.) Когда в лаборатории, где папаша корпел над Алисой сорок лет, прогремел взрыв, старый дебил умер сам, но перед самой смертью наказал сыну отомстить.

Дзиротё нужно отыскать Алису, для чего он вступает в интимные отношения с одноименными женщинами, проверяя их на «знаменитый инструмент» (что же имеется в виду? я не понял). Среди прочих там есть даже Алиса с Марса с сиреневыми, если мне не изменяет память, щупальцами. Потом Алису ловит финансируемая Дзиротё армия рыжих мужчин. Потом он насылает на нее помощника Омасу с кремом, вызывающим ржавление (Омаса наносит крем на стрелку и приклеивается к Алисе изнутри). Потом — шамана, расщепляющего силой мысли деревья (тот расщепляет надвое стрелку самого Дзиротё). Потом — совсем не гигантских боевых роботов. Наконец, Дзиротё клонирует себя и отдает клона седобородому ученому, похожему, что любопытно, на меня. Ученый превращает клона Дзиротё в киборга. Однако победить Алису невозможно.

Прежние экранизации манкипанчевых фантазий, как видите, нынешним не чета.

И это правильно, потому что Алиса — идеальная женщина. Следует отметить, что она не просто объект половой зависимости мужских шовинистических свиней, созданная для ублажения их ненасытных стрелок. Нет, она еще и сверхчеловек, который останавливал вертолеты на лету и ловил пальцами пули задолго до почетных борцов с Матрицей Томаса Андерса и Дитера Болека. Иными словами, данный мультфильм Манки Панча — суть своего рода «Приключения Сексотроника», а этот жанр всегда приманивал подростков, отвлекая их от грязных подворотен. Не исключено, что «Алису» можно и нужно выпускать на широкий экран и рекомендовать как для лечения гомосексуализма на ранних стадиях (уж очень страшные в этом мультфильме мужики!), так и для борьбы с половой зависимостью среди школьников старших классов в принципе.

После «Алисы» в состоянии глубокой задумчивости пересмотрел первую серию «Евангелиона». Увидел ноги Мисато. Всё пропа

(Здесь запись из дневника академика Л. Э. Волосяниса загадочно обрывается.)

Monkey Punch no Sekai Alice (1991) — OVA режиссера Юдзо Аоки по концепции Кадзухико Като, работающего под псевдонимом Monkey Punch.

Справка «Отаку»: академик педагогических наук Волосянис Левон Эарендилович — видный отечественный ученый, светило детской психиатрии, лауреат Сталинской премии (1949) за достижения в области подростковой трудотерапии в условиях Крайнего Севера, сотрудник Института анимационной экспертизы им. Д. А. Ф. де Сада, председатель Ассоциации анонимных анимешников (ААА) России, глава Международного союза поклонников Харухи Судзумии.

Ранее Ctrl + ↓