Отаку, заметки с тегом: языки

Йопт In Translation: в том «Саду», где мы с вами встретились

Mon, 30 Sep 2013 14:09:15 +0300

Николай Караев работает переводчиком: он глядит в тексты до тех пор, пока тексты не начинают глядеть в него. Время от времени переживаний набирается на колонку для «Отаку».

В безмятежной молодости, еще до того, как мне довелось вступить на скользкую переводческую стезю, я думал, что все переводы одинаково полезны. Ну или почти все. Конечно, никто из нас не идеален, как говаривали древние римляне, errare humanum est (у японцев есть схожая поговорка: 誤りは人の常, аямари-ва хито-но цунэ, «ошибка — для людей дело житейское»), и какой-нибудь самопальный перевод, перевод-лишенец, никогда не знавший редактора, может кишеть неточностями или откровенной отсебятиной. Но если уж перевод редактировался, если он, более того, заимел статус авторизованного и официального, — ему можно верить. Более того, ему и нужно верить (а если оригинал у нас на экзотическом языке, ничего другого ведь не остается).

Кадры из любительских русских переводов Shift и Timecraft, официальные английские титры, плюс есть еще русская озвучка Cuba77 & Trina_D с репликой «может, это флирт?». Не угадал никто.

Ах, молодость, молодость!.. Становясь переводчиком, ты, сам того не ведая, даешь страшную клятву: быть патологически недоверчивым в первую очередь к себе, а во вторую — ко всем коллегам независимо от их заслуг, от наличия у текста редактора, от статуса перевода, вообще от всего на свете, кроме адекватности перевода оригиналу. Только словари, только хардкор!

Итак, благородные доньи и доны, представьте себе, что вам в руки попадает новенкий, с пылу с жару, фильм Макото нашего Синкая «Сад изящных слов», официальное японское издание, снабженное японскими, английскими и китайскими субтитрами, — и в этом издании обнаруживается вдруг вопиющее расхождение смыслов.

Немного контекста: интрига этой ленты завязывается как раз в саду (а точнее, в токийском парке Синдзюку-Гёэн), где на первых минутах встречаются герои: он — старшеклассник, она — уже взрослая, под тридцать, женщина. Дождь застигает их в беседке, где они по японскому обычаю долго-долго молчат, исподволь рассматривая друг друга; подросток рисует туфли (он хочет стать дизайнером обуви), женщина пьет пиво и закусывает шоколадом. В какой-то момент любопытство пересиливает, и мальчик осторожно так говорит:

— あの… どこかでお会いしましたっけ？
— Ано… докока-дэ о-аи симасита ккэ?

То бишь: «Э-э… Кажется, мы с вами встречались?» Ккэ — ретроспективная частица, означающая, что говорящий что-то такое припоминает, но не более того (происходит она от бытовавшей в классическом японском языке частицы кэри). Поскольку подросток Такао обращается к старшей, после докока-дэ, «где-то», он не ставит глагол 会う(ау, «встречаться») в простую форму прошедшего времени (会った, атта) или даже в вежливую форму того же времени (会いました, аимасита), а образует от него особую, супервежливую конструкцию: вторая форма глагола (会い, аи) с добавлением почтительной гонорифика о- спереди и глагола суру, «делать», в вежливой форме прошедшего времени -симасита сзади.

Это всё просто и понятно. Непонятное начинается дальше. Женщина мотает головой, говорит «ииэ», «нет», Такао уважительно извиняется, женщина снова говорит «ииэ», на этот раз отрицая саму необходимость извинений (о, японская вежливость! всё у них не как у людей). Тут провидчески гремит гром, женщина внимательно смотрит на Такао, видит эмблему школы на его одежде, понимает про себя что-то очень важное, отставляет банку с пивом и говорит решительно:

— 会ってるかも…
— Аттэру ка мо...

Такао вздрагивает. Женщина встает и загадочным голосом декламирует древнюю танка, о которой мы рассказывали в предыдущих сериях:

— Раскаты грома
вдалеке едва слышны,
всё небо в тучах;
о, если б дождь пролился —
он здесь тебя удержит…

И уходит, оставляя подростка Такао, переводчика и зрителя в состоянии глубокого офигения.

Если говорить о переводчике, его в ступор вгоняет в том числе фраза аттэру ка мо. Вгоняет не само по себе, а при сравнении японских и английских субтитров официального, напомню, издания фильма. В английских субтитрах написано: «Maybe it’s fitting…» — то есть: «Наверное, это [стихотворение] подойдет…» Женщина как бы говорит сама с собой: что бы мне процитировать к месту из хэйанской поэзии? Про гром и облака — подходит? Вполне…

К слову, доступные мне русские любительские переводы толкуют это темное место все по-разному. Подозреваю, что именно из герундия fitting выросла воистину замечательная реплика «Может, это флирт?», смело расширяющая горизонты отношений уже взрослой японки и совсем юного японца. К целомудренному, как единорог, фильму Синкая эта реплика отношения не имеет, хотя английским словам flirting и fitting в похожести не откажешь.

Еще смелее перевод аттэру ка мо как «Думаю, можно». Сидите вы, японский вьюнош, застенчивый и пятнадцатилетний, как капитан в романе Жюля Верна, в парке рядом с незнакомой теткой раза в два старше вас. Тетка лакает себе пиво, а потом внезапно зыркает на вас и говорит эдак хищно: «ДУМАЮ, МОЖНО». Поневоле вздрогнешь. Жаль, Хичкок не дожил…

Третий фэнсуб подбирается к истине совсем близко, но сворачивает на банальное: «Может, виделись». Ну а может, и не виделись. Бывай, паря!

Ведь почему английский официальный перевод так пугает? Потому что по-японски сказано нечто совсем другое. 会ってるかも — именно в таком написании — ужатая фраза аттэ иру ка мо сирэнай. Оборот ка мо сирэнай (в просторечии сокращается до ка мо, в вежливой форме преображается в ка мо сиримасэн) переводится дословно «так ли, нет ли, — не могу знать» и заменяет японцам наше стандартное «может быть». Ну а аттэру = аттэ иру — это всё тот же глагол «встречаться» в «длительном виде»: форма на -тэ + иру.

Проблема в том, что так называемый длительный вид не всегда описывает процесс (сравните английские времена системы Continuous: I am writing etc.). Процесс он описывает только с японскими процессуальными глаголами — «читать», «бежать», «считать» и прочими. Тот же вид с японскими глаголами однократного действия — «умереть», «знать» — описывает, наоборот, результат (сравните английские времена системы Perfect: I have fallen etc). Скажем, изучающим японский почти сразу сообщают, что «я знаю» будет ситтэ иру (в просторечии сокращается до ситтэру), длительный вид, а не обычный сиру, а «я не знаю» — сиранай, обычный вид, а не длительный, ситтэ иранай. Чтобы унизить нас окончательно, японский располагает глаголами двойственной природы — «надевать», «причесываться», — которые в длительном виде могут означать как процесс, так и результат. (Интересующимся всячески рекомендую книжку «Японский язык. Глагол: категория вида» А. Ю. Данилова.)

Возвращаясь к глаголу ау, «встречаться»: поскольку это глагол процессуальный, аттэ иру = аттэру означает «встречаемся именно сейчас». По смыслу женщина именно это подростку вроде бы и сообщает — в продолжение предыдущих реплик: «Мы встречались?» — «Нет, но… может быть, сейчас вот как раз встречаемся». По-русски настоящее время звучит тут диковато, поэтому я перевел фразу как «Может, мы только встретились». Пусть совершенный вид, пусть результат, а не процесс, но с учетом двусмысленности процесса-результата в японском языке — смысл передан. Как говорят японцы, дайдзё:бу.

То есть — было бы дайдзё:бу, кабы не официальный английский перевод, в котором аттэру ка мо не намекает на любовную историю, а утверждает, что в данных обстоятельствах уместно процитировать стихи. Посчитать коллегу-переводчика дураком — это слишком легко. Рассмотрим другие альтернативы.

Я не зря оговорился: «会ってるかも — именно в таком написании». В японском, как водится, глагол ау можно записать пятью различными способами. Четыре из этих глаголов будут означать «встречаться»: 会う — просто встреча, 逢う — встреча торжественная, романтическая, в общем, пафосная, 遭う (вариант 遇う) — встреча с чем-то неприятным. У пятого же глагола ау, записываемого как 合う, значение иное — то, которое имел в виду мой коллега: «соответствовать», «подходить», «согласовываться», «быть парой к». Наконец, этот глагол можно записать и знаками слоговой азбуки хирагана — あう. И в монтажных листах, в отличие от субтитров, в реплике героини нет ни единого иероглифа: あってるかも. Как хочешь, так и понимай.

Что оставляет нам три возможности:

Кто-то забыл поставить иероглиф 会 вместо буквы あ в монтажных листах, поэтому переводчик на английский решил, что речь идет о глаголе 合う (а не 会う), и перевел его словом fitting. В японских субтитрах иероглиф поставили правильно, а английские не проверили. В пользу этого варианта говорит и связь слов аттэру ка мо с вопросом Такао «не встречались ли мы раньше?»;

На английский реплику перевели правильно, а в японских субтитрах перепутали иероглифы 合 и 会. Маловероятно, но возможно;

Имеет место игра слов: женщина говорит про стихи, но поскольку глаголы 合う и 会う — омонимы, Такао кажется, будто она не о стихах, а об их встрече, вот он и вздрагивает (не станет же он вздрагивать по поводу стихотворения). В японские субтитры попал иероглиф со смыслом номер один, в английские прокрался смысл номер два.

Вариант 3 — самый неприятный: перевести подобную игру слов с сохранением обоих смыслов очень сложно, если вообще возможно. С другой стороны, рассуждал я, этот вариант, как и 2, подразумевает, что женщина — а она, как потом выясняется, человек весьма образованный, — не понимает, что у нее получилась игра слов, моментально забывает вопрос мальчика и тем самым ставит его в неловкое положение. Вариант 2, если уж напрямую, почти безумен: логичнее допустить, что японцы ошиблись с переводом на английский, чем с родным иероглифом в японских субтитрах.

Короче говоря, я почти уже склонился к своему варианту перевода, пусть он и не совпадает с английским официальным. Для того, чтобы определиться окончательно, мне требовалось подтверждение со стороны. И тут я вспомнил, что в фильме есть еще третий набор субтитров — китайский. А в китайском азбук нет, там сплошняком иероглифы, которые означают либо одно, либо другое. В китайском со смыслами не забалуешь!

В этих третьих субтитрах («Тайна третьих субтитров» — прекрасное название для фантастического аниме) обнаружилась реплика о шести иероглифах: 也许真的见过 (иероглифика упрощенная, для материкового Китая) — есюй чжэньдэ цзяньго. А именно, понял я не без помощи электронного словаря «Вэньлинь», «может быть (也许), [мы] по-настоящему (真的) встретились (见过)». Насчет вида последнего глагола «Вэньлинь» высказался категорично: «have seen, have met» — Present Perfect Tense, результат действия, «что сделали?», самый что ни на есть совершенный вид. Ура, сказал я себе. «Может, мы только встретились» — и никаких гвоздей.

Пора выпить чаю, а не то с этим аниме с ума сойдешь. Как поется в японской народной песне, отцвели уж давно диалоги в «Саду», а во мне перевод всё живет… Блинский блин.

ЙОПТ In Translation: занимательное манъёведение

Thu, 06 Jun 2013 09:39:28 +0300

Прежде чем отдаться анимации, Макото Синкай закончил литературный факультет университета Тюо, и в новой ленте «Сад изящных слов» образование режиссера выглядывает из-за каждого угла, показывая язык завороженному зрителю. Собственно, изящная словесность начинается уже с названия. 言の葉の庭, кото-но ха-но нива, — это не просто «сад слов», «the garden of words», как переводят эти слова на английский и (видимо, следом) на русский. Современное японское слово «слово», оно же «слова», «речь», «язык», — 言葉, читается котоба, — состоит из тех же иероглифов «слово» и «лист», однако древнее выражение кото-но ха — «листья речи», «лепестки речи», — звучит куда более изящно.

В отличие от Синкая и героини его фильма я не изучал японскую литературу в университете, поэтому очень осторожно предположу, что некогда котоба (где слово ха, «лист», соединясь с кото, «слово», без частицы но, озвончилось до ба) произошло именно от выражения кото-но ха. В седой древности, когда азбук хирагана и катакана еще не было (они возникли в эпоху Хэйан), а потребность записывать тексты уже была, японцы использовали для этого иероглифы, изобретенные более культурными на тот момент соседями-китайцами. Беда в том, что на китайскую грамматику замысловатые значки ложились идеально, а вот японскому языку с его напрочь другим грамматическим строем они подходили как корове седло. Что, само собой, не остановило предприимчивых словесников архипелага. В результате появилось немало книг, в которых японские тексты записаны китайскими знаками. При этом японские падежные частицы иногда выражались через китайские слова, а иногда просто опускались, так что слово 言葉 могло читаться и кото-но ха (言の葉 в современном японском), и котоба.

Для полноты картины добавлю, что Кадзуаки Судо в книге «Японская письменность от истоков до наших дней» выделяет пять правил использования иероглифов на том этапе развития языка. Если коротко, эти правила позволяют издеваться над иероглифами любым способом: использовать их как китайские слова; читать их по-японски, сохраняя «китайские» значения; составлять из них японские слова, используя китайское произношение и наплевав на смысл, и так далее. Весь этот сумасшедший дом мог иметь место в пределах, например, стихотворения на 30-35 иероглифов. Вот почему японские филологи уже много веков спорят о том, как читается ряд неудобопонятных стихов древнейшего памятника классической японской поэзии «Манъёсю». По нему этот чудесный вид письменности и стал именоваться манъёганой.

«Манъёсю», рукопись из собрания университета Васэда.

Возвращаясь к Синкаю: название помянутого литпамятника — 万葉集, манъё:сю: — дословно, а точнее, доиероглифно означает как раз «Собрание десяти тысяч листьев», ну или «Собрание мириад листьев», как принято именовать его в русской традиции. Ряд манъёведов полагает, что ё здесь — это никакие не «листья» и не «лепестки речи», а совсем даже «века». Мол, слово «век» читается точно так же и могло записываться другим иероглифом «для красоты», а значит, название следует переводить как «Собрание множества поколений [поэтов]». Но растительные метафоры — не редкость для древних текстов (японских и не только). В итоге за выражением кото-но ха закрепилось поэтическое значение «литературная лексика». С ней-то и ассоциируется у образованного японца свежее синкаевское аниме: «Сад изящной словесности» — это почти «Собрание десяти тысяч листьев [речи]» или «Лес песен» (название другой древней поэтической антологии — «Карин», 歌林).

Но на этом приключения с «Манъёсю» не заканчиваются. На постере фильма написано:

“愛«よりも昔、»孤悲«のものがたり。То есть: аи-ёри-мо мукаси, кои-но моногатари. Это история не о любви-аи (愛), а о древней любви-кои (孤悲).

В современном японском есть два слова, которые переводятся на русский и европейские языки одинаково (любовь, love, amour и прочее в том же духе), — аи (愛) и кои (恋). Аи — любовь в широком смысле слова: патриота к родине, автолюбителя к транспортному средству, собачника к четвероногому питомцу, матери к ребенку, мужа к жене или наоборот. Между тем кои — это только любовь между женщиной и мужчиной, причем с достаточно болезненными обертонами: страсть, влечение, одержимость, невозможность жить без, нечто такое, что заставляет нас скорее плакать, чем улыбаться. Аи — светлый, ничем не замутненный ребяческий восторг; кои — чувство взрослое и серьезное. Отсюда, например, хацукои (初恋) — первая любовь, хирэн (悲恋) — разбитое сердце (в сочетаниях иероглиф 恋 читается рэн), а также мукуварэну кои (報われぬ恋) — безответная любовь. От обоих слов образуются глаголы (с добавлением суру, делать): аи суру — любить, кои суру — быть влюбленным. Любопытно, что романтическая любовь двух людей в японском обозначается сочетанием двух иероглифов: рэнъаи, 恋愛. Скажем, жениться по любви — это рэнъаи-кэккон суру (恋愛結婚する).

Синкай, однако, имеет в виду нечто большее. Как легко заметить, на постере слово кои написано не одним иероглифом, 恋, а двумя — 孤悲 (чтобы японцы не сомневались в том, как их читать, рядом фуриганой приписаны знаки азбуки: こい, кои). Именно так, в два иероглифа, слово любовь писалось в Манъёсю. Скажем, в стихотворении № 67 (Песня Такаясу Осима):

旅尓之而物戀之伎尓鶴之鳴毛不所聞有世者孤悲而死萬思

таби-ни ситэ
монокохосики-ни
тадзу-га нэ-мо
кикоэдзу арисэба
кохитэ синамаси

В переводе А. Е. Глускиной:

В странствии дальнем
Тоскою полны мои думы,
И если б не слышал
Я криков родных журавлей,
Я б умер, наверно, тоскуя о доме далеком…

Заметим, что в переводе нет ни слова о любви: комментаторы и переводчик трактуют кои (кохи) как тоску по далекому дому. Кои — щемящее ощущение одиночества, захватившее лирического героя на чужбине. Насколько эта трактовка оправданна — вопрос отдельный: журавли из соседней строчки символизировали в том числе верность, так что Такаясу Осима мог тосковать и по оставшейся дома супруге. Вот о такой любви — классической японской, зрелой, настоящей, толкающей на подвиги, похожей скорее на чувства рыцаря к прекрасной даме, чем на подростковый гормональный всплеск с элементами гона, — и повествует Сад изящных слов.

Наверное, в идеале японские зрители должны ловить отсылки Синкая к Манъёсю на лету (хотя в самом фильме брат главного героя не отличает стихи танка от хокку). Во всяком случае, ключевые стихотворения, которые цитируют герои фильма, — именно из Собрания мириад листьев. Это так называемые песни-диалоги или песни вопросов и ответов №№ 2513 и 2514 из 11-й книги (вновь в переводе А.Е. Глускиной):

雷神小動刺雲雨零耶君将留

наруками-но
сукоси тоёмитэ
сасикумори
амэ-мо фурану ка
кими-о тодомэму

О, если б грома бог
На миг здесь загремел
И небо всё покрыли б облака и хлынул дождь,
О, может быть, тогда
Тебя, любимый, он остановил.

雷神小動雖不零吾将留妹留者

наруками-но
сукоси тоёмитэ
фурадзу-но мо
варэ-ва томараму
имоси тодомэба

Пусть не гремит совсем здесь грома бог,
И пусть не льет с небес поток дождя, —
Ведь всё равно
Останусь я с тобой,
Коль остановишь ты, любимая моя.

Вот еще одна проблема: стоит ли переводчику, который возьмется за Сад, придерживаться уже существующего русского перевода, или же сделать новый — неясно. Древние японские стихи многозначны, между тем к содержанию аниме конкретно эти переводы подходят не слишком: тут мужчина явно собирается уходить, а женщина его останавливает, чего у Синкая, в общем, не наблюдается. С другой стороны, может, и не нужно, чтобы стихи соответствовали содержанию настолько уж явно, не оставляя никакого зазора для интерпретаций.

Древние японцы знали толк в любви. Знали они и то, что Прекрасное, будь то стихи Манъёсю или туфли, изготовленные школьником Такао, рождается не из светлой аи, а из темной кои, похожей на грозовые тучи. Полыхнет молния, грянет гром, и кои прольется на землю благодатной влагой. И сад изящных слов зазеленеет. И блинский блин.

Йопт In Translation: чабудо ты мое, чабудо

Thu, 28 Feb 2013 16:08:13 +0300

Простите, но в этот раз я начну не с японского слова, а с китайского. Чабудо переводится как «почти то же самое» (иероглифами: 差不多 — «отличий-не-много») и, как в один голос уверяют люди, имеющие дело с нынешней КНР, является основным принципом современной китайской философии: в зависимости от контекста оно может означать «нормалёк», «и так сойдет», «фиг с ним, что кривое, запускаем в производство» и прочее в том же духе. У японцев есть свое слово «почти», хотондо, однако оно статуса философской категории не имеет, потому что в Стране восходящего солнца убьются, но сделают так, что отличий не будет совсем. Если говорить о переводе, аналог чабудо тут — текст, который вроде бы похож на оригинал, но именно что похож. Как говорит в таких случаях замечательная переводчица Анастасия Грызунова: «Угадали не вполне!..»

Как превратить капитана Харлока в капитана Чабудо?

Отличным примером чабудо в аниме может служить перевод на русский вступительной песни из сериала Лэйдзи Мацумото Arcadia of My Youth: Endless Orbit SSX (1982), сделанный энтузиастами своего дела и встреченный мною в Сети. Надо сразу оговориться: от чабудо не застрахован практически никто, поэтому воспринимать дальнейшее как наезд не следует. Это всего лишь пример, и он хорош тем, что на нем ясно видно, какие именно чудеса и опасности подстерегают несчастного, ненароком ступившего на тернистый путь перевода с японского на родной.

Само по себе вступление к космической опере из метацикла про капитана Харлока сравнительно невелик и выглядит таким вот образом:

錨をあげろ地球から
高くかかげろあの旗を
宇宙の海鳴り星くずの波
こえて旅立つおれたちさ
舵をとれ心のままに
生きることは戦うことさ
夢に生き愛に生きおれたちの船出だ

Русский вариант, который мне попался, выглядит так:

Луч света поднимается из-за Земли,
И вместе с ним поднимается флаг.
Рев космического океана, волны астероидов:
Проходя через всё это, мы продвигаемся вперед.
Я держу штурвал, пока сердце велит мне.
То, ради чего я живу, — это то, ради чего я сражаюсь.
Жить ради нашей мечты, жить ради нашей любви,
Двигаться вперед от звезды к звезде —
И это смысл нашего плавания.

На первый взгляд — очень похоже. По крайней мере, если посмотреть на иероглифы, они совпадут с русскими словами: Земля-地球, флаг-旗, штурвал-舵, сердце-心, любовь-愛, мечта-夢… Но дьявол сидит в деталях. Причем сидит с первой строчки, создающей ложное впечатление, будто ее переводили на слух. Ложное — потому что в самом аниме иероглифический текст дан наглядно для японских детей и караокеров. Тем не менее во фразе икари-о агэро тикю:-кара фэнсуббер перепутал первое же слово: вместо икари услышали хикари — «свет». Дальше погрешность только увеличивалась. Что происходит с этим самым светом? В тексте есть форма глагола агэру, который супермногозначен, особенно если писать его азбукой-хираганой, без иероглифов; основные значения агэру — «давать» и «поднимать», их на уроках японского учат довольно-таки сразу. Дальше мы имеем тикю:, нашу планету, и частицу кара со значением «из, с». Свет дается из Земли — что сие значит? На помощь приходит воображение: робкий луч появляется из-за темной Земли, освещая пиратскую космошхуну… Вакуумная романтика, то-сё. Чабудо.

Язык — штука хитрая: он избегает приблизительных фраз и точно указывает, что да как, грамматическими и прочими средствами. Когда в переводе пяти слов появляется столько натяжек, можно сразу уверенно сказать: что-то тут не то. Ларчик открывается просто: икари — это «якорь», а икари-о агэру — «поднимать якорь», специальное выражение, зафиксированное, кстати говоря, в словарях. Потому и тикю:-кара, что «с Земли», а не из-за ее края; хотели бы японцы сказать именно про край — сказали бы.

Наконец, форма глагола. В переводе стоит изъявительное наклонение (индикатив), «поднимается», что соответствует форме агэру, но в оригинале у нас агэро — повелительное наклонение, оно же императив. Японский язык богат на императивы, от агэру их можно образовать малую кучку: агэро, агэё, агэтэ. Последний — нейтральный, а первые два, сообщает нам «Теоретическая грамматика японского языка» Алпатова с соавторами, — это грубейшие из всех императивов: «Они употребляются в воинских командах, в обращении к животным, при обращении к низшим при значительной разнице в положении… В диалоге такие формы употребляются преимущественно мужчинами». Например, императив от глагола осиэру («научить, объяснить»): «Осиэро!» — «Объясни!» (один рабочий другому рабочему).

Пираты, конечно, не рабочие, но в части грубости — не негативной, а позитивной, свойственной мужским коллективам, — суровым челябинским мужикам не уступят. Флибустьерское братство презирает этикет и прямо говорит: «Снимайся с якоря! [Улетай] с Земли!» И никаких тебе романтических соплей, простите, лучей из-за горизонта. Императив, кстати, отлично сообразуется с используемым далее местоимением орэтати — множественным числом от самого грубого мужского «я», орэ, а также с заключительной частицей са, означающей «в самом деле» в устах уверенных в себе альфа-самцов. Отсюда и логичное продолжение: такаку какагэро ано хата-о — «Подними этот флаг высоко!» Кстати, это инверсия, то есть перемена порядка слов: японский синтаксис требует, чтобы дополнение, «этот флаг», ано хата-о, стояло перед императивом от глагола какагэру, но в стихах и песнях такие диверсии-инверсии сходят с рук. А вот флаг, поднимающийся вместе с лучом света, как в переводе, — не сходит.

С ревом космического океана и волнами астероидов переводчики справились успешно, но дальше у них снова чабудо: глагол табидацу означает не «продвигаться вперед», а «отправляться в путь». Опять-таки, если бы не ошибка в первой строчке, может, всё и обошлось бы: когда пират зовет товарища сняться с якоря, значит, корабль еще только готовится бороздить межзвездные просторы, а так не очень ясно, в какой стадии полета пребывает пиратское судно.

Дальше у нас кадзи-о торэ кокоро-но-мама-ни. Кадзи-о тору и правда означает «держать штурвал», но тут вся соль в продолжении. Кокоро, конечно, «сердце», но служебное слово мама вовсе не указывает на то, что штурвал надо держать, пока сердце велит. Что это за пират такой, допускающий возможность однажды выпустить из рук штурвал? Мама означает «как есть», а значит, от нас требуют поступать по зову сердца, «как сердце [скажет]». Что до штурвала, с его помощью управляют поворотами судна. «Лети туда, куда прикажет сердце!» — вот высшая пиратская добродетель. (Интересно, можно ли коротко перевести эту фразу, сохранив штурвал? Ночь на дворе, хочется спать, но как быть со штурвалом-то?)

Совершеннейшее чабудо получилось со следующим очень несложным предложением. Икиру кото-ва татакау кото са — тут и переводить нечего: «Жить — значит сражаться, да!» Но переводчик решил, что недостаток знаний в области грамматики можно компенсировать поэтичностью: «То, ради чего я живу, — это то, ради чего я сражаюсь». Нет, не то. Совсем не то! Слово кото субстантивирует (извините) глагол до существительного, обозначающего процесс; на английский конструкция «глагол + кото» отлично переводится герундием, на русский — неопределенной формой глагола.

Слово-паразит «ради» появляется и в следующей строке перевода, причем дважды, между тем «жить ради любви» будет аи-но тамэ-ни икиру, а без тамэ это просто «жить чем» (ики — срединная форма глагола): «Чтоб жить любовью, чтоб жить мечтой…» И дальше: «[…На пути] от звезды к звезде, мы отправляемся в путешествие» — хоси-кара хоси-э-то орэтати-но фунадэ да. Потому что фунадэ — это тоже выход корабля в открытое (космическое) море, а не плавание как таковое.

Какие уроки мы можем отсюда извлечь? Первое: в осмысленном тексте нет ничего лишнего и неточного. Второе: ключ к переводческому успеху — грамматика. Третье: перевод не терпит чабудо ни в каком виде. Если это понять, мы при известном старании получим более-менее точный перевод смыслов. Как его теперь оформить — другой вопрос. Можно оставить всё как есть, если никто не требует от нас переводить стихи стихами. А можно попытаться замутить что-нибудь лихое, эквиритмическое, условно-пиратское:

Эй, снимайся с якоря, улетай с Земли!
Пусть взовьется высоко наш пиратский флаг!
Рев космических торнадо, астероидов волна
Нам не страшны! Эй, поскорей отправляйся в путь!..

Ну и так далее. Если у кого есть желание — можно продолжить. Я воздержусь, потому что не придумал пока, что делать со штурвалом. Хотя зачем мне с ним вообще что-то делать? Блинский блин…

Йопт In Translation: во поле березки нарабу

Tue, 22 Jan 2013 15:23:21 +0300

Каждый переводчик знает: бывают такие предложения, что за их вредность нужно давать не то что молоко, а недельный оплачиваемый отпуск в Акихабаре (размечтался). И ладно бы дело было в авторе. Помнится, переводил я писателя, простодушно полагавшего, что у радиуса окружности есть площадь, а в саду могут летать «пчелы и насекомые». Тут на помощь приходит общая эрудиция, и со временем становишься более снисходительным к чужим глупостям — почти как к своим. Хуже, когда с автором всё в порядке, а вот язык, на котором он пишет…

Как ни печально, наш великий и могучий весьма требователен к своим носителям. Особенно это касается письменного русского языка. В устном проскакивает всякое, накрайняк можно объясниться жестами; не то в письменном. Во-первых, у русских слов совершенно чудовищная сочетаемость. Если утром посадить в тесное помещение десяток русских филологов и попросить их отредактировать дурно написанный текст, автор которого не в ладах с сочетаемостью, к вечеру, как в «Королевской битве» или там «Горце», выживет кто-то один. Во-вторых, русские литературные тексты адски требовательны в плане стиля. Мало кто из нас Набоков, мало кому простится то, что прощают графу Толстому, но когда ты переводишь нечто очень художественное с менее сволочного языка на русский, по крайней (зачеркнуто: выше было «накрайняк») меньшей мере имей в виду, что однокоренные слова не должны появляться рядом. Это некрасиво. Неэстетично. Режет ухо. Не катит. Нельзя. Никто не скажет, почему. Но все сразу что-то такое почувствуют.

Тем, кто пишет на других языках, легче. Даже в английском никого не волнуют бесконечные «he says», «she says», хотя заменить этот глагол, прямо скажем, есть чем (но попробуйте написать в русском тексте подряд: «сказал он», «он сказал», «она сказала» — прибьют). В языках малых народов вроде эстонского слов попросту мало, потому однокоренные вылезают чаще — и это опять-таки никого не заботит. Что до японского, в нём слов предостаточно, всё-таки лексика восходящего солнца крайне обогатилась за счет китайского, английского, французского и так далее, но и здесь проблем с однокоренными почему-то не возникает. Видимо, дело в том, что при всём многообразии синонимов их употребление ограничено: какой-нибудь высокоученый глагол, образованный по схеме «китайское слово + суру (делать)», может появиться в философском трактате, но не в райто нобэру, то бишь light novel, то бишь… как это будет по-русски?

В первой части романа Макото Синкая «5 сантиметров в секунду» есть эпизод, в котором юный герой оказывается на токийской станции Синдзюку, где прежде никогда не бывал один, и ищет место, где продаются билеты JR (основная сеть японских железных дорог). В частности, есть там следующее прекрасное предложение:

柱が立ち並ぶ巨大な空間の向こうに何十台もの券売機が並んだスペースがあり、すいていそうな列に並んで切符を買う順番を待つ。//

Хасира-га татинарабу кёдайна ку:кан-но муко:-ни нандзю:даймоно кэмбайки-га наранда супэ:су-га ари, суитэ исо:на рэцу-ни нарандэ киппу-о кау дзюмбан-о мацу.

Само по себе это предложение содержит львиную долю премудростей японского языка. Здесь и любопытное полупредикативное прилагательное суитэ исо:на, образованное, вы не поверите, от глагола суку («быть пустым, быть менее набитым людьми») и означающее примерно «вроде как поменьше людей». И словечко моно, подчеркивающее числительное (нандзю:даймоно кэмбайки — «целых несколько десятков билетных автоматов», если буквально и не по-русски). И сбивающая с толку структура типа «подъезжая к станции, с меня слетела шляпа» — в первой части речь идет о том, что имелось такое-то место, во второй — что герой, «я», встал в очередь, при этом местоимение, как водится, опущено. А еще тут, как можно видеть, целых три глагола нарабу в разных формах. Три одинаковых иероглифа, читающихся одинаково (нара-) и с одним и тем же значением, на какие-то 58 японских знаков.

Глагол нарабу переводится как «стоять в ряд». В данном случае в пределах одного предложения в ряд стоят:
• хасира, колонны (они не просто так, а татинарабу — это составной глагол из тацу, собственно «стоять», и нарабу; тем самым, я так понимаю, подчеркивается особая, поражающая героя стоячесть данной детали интерьера);
• билетные автоматы (они стоят в ряд в прошедшем времени, наранда; это слово является определением к существительному супэ:су, кальке с английского «space», — мол, в другом конце громадного зала, заставленного рядами колонн, имелось пространство, где стояли в ряд эти самые автоматы);
• сам герой (он нарандэ, это срединная форма глагола, которую можно перевести деепричастием: встав в тот ряд, где было вроде как поменьше людей, он «ждал своей очереди купить билет»).

Почему невозможен машинный перевод художественных текстов? Да вот поэтому: в разных языках требования к литературе разнятся неимоверно, и если машина тупо переведет все нарабу однообразно, ничего хорошего в итоге не получится. В нашем случае пришлось пожертвовать стоячестью колонн и людским рядом перед автоматом: «В другом конце огромного зала с колоннами выстроились в ряд десятки билетных автоматов, я выбрал тот, у которого было меньше людей, и стал ждать своей очереди». Смысл передан, правила соблюдены. Точность немного пострадала, но это, граждане, не моя вина, а нашего великого и могучего русского языка.

Я и говорю: молоко и Акихабару за вредность. Чтобы потом, листая «A Reference Grammar of Japanese», не напевать бессознательно: «Во поле березки нарабу. Лоли-лоли, нарабу…» Блинский блин. —НК

Йопт In Translation: нооооооооооооооо дэс!

Fri, 30 Nov 2012 14:41:09 +0300

С моим знакомым C. случилась история, леденящая кровь: ему удалось довести японца до того, что житель Страны восходящего солнца сказал С. «нет». Те, кому доводилось сталкиваться с японцами, знают, что добиться от них слова «нет» практически невозможно. В аниме оно еще проскальзывает, а в живой беседе, которая ведется по всем правилам вежливости… Невозможно. Never.

Если японец говорит «нет», это не японец. Эндрю Хорват в книжке «Japanese Beyond Words» вспоминает, как в бытность свою в Токио смотрел вместе с японцем ток-шоу, посвященное японско-китайским отношениям. Один из участников ток-шоу, реагируя на реплику оппонента, сказал: «Да, такое мнение тоже есть…» Японец рядом с Хорватом не мог поверить своим ушам: «Какие жаркие политические дискуссии идут нынче!» — воскликнул он.

Это не анекдот о горячих японских парнях — это правда жизни. Японец может носить стрижку «ирокез», щеголять в косухе и бандане, любить аниме, наконец, но в любом разговоре он будет придерживаться тех же неписаных правил этикета, а они гласят: открыто не соглашаться с равным тебе по положению оппонентом — это преступление против японскости и человечности. Заметим, что фраза «такое мнение тоже есть» не выражает несогласие прямо, она его всего лишь подразумевает — но всё равно воспринимается как грубость. Это как если бы на ток-шоу Владимира Соловьева какой-нибудь единоросс снял штаны, чтобы прокомментировать демографические перспективы РФ. Возможно, если бы те же японцы из телевизора встретились где-нибудь в парке Уэно, ну или в одном из баров Роппонги за чаркой саке, они могли бы не согласиться друг с дружкой в чуть более крепких выражениях. Но на людях — исключено.

Вот почему японские чиновники, принимающие заявки на участие в тендере, акцептуют в итоге лишь те заявки, которые точно будут одобрены. Если вас попросили подать заявку — значит, так или иначе с вами будут иметь дело. Если не попросили — лучше не ломиться в закрытую дверь. И если встречу с вами отложили под благовидным предлогом — поймите, что с вами попросту не хотят встречаться, но сказать об этом прямо не могут. Эндрю Хорват советует выяснить при помощи третьих лиц, в чём проблема, решить ее — и ждать, когда с вами свяжутся, чтобы сообщить, что внезапно появилось «окошко» для встречи. Не любят японцы говорить «нет». Чрезвычайно трудно их к этому вынудить, хотя моему знакомому С. это и удалось.

Ситуация со словом ииэ, которое как раз и означает прямое «нет», напоминает известный русский анекдот наоборот: слово есть, а несогласие как таковое — недопустимо. Японцы, конечно, изобрели несколько способов выкрутиться из ситуации. Самый близкий аналог нашего отрицания — это слово тигаимас, то есть глагол тигау в вежливой форме. Значение этого глагола — «отличаться». Говоря «тигаимас», японец произносит примерно следующее: «[Уважаемый господин, изволите ли видеть, ситуация несколько] отличается [от вашего ее понимания…]». Впрочем, слово «несколько» можно и произнести — так даже лучше. Тётто тигаимас!..

Фишка здесь в том, что хотя по смыслу слово тигау и отрицание, с точки зрения грамматики это всё-таки утверждение. (Грамматическое отрицание — обычное тигаванай или вежливое тигаимасэн — означало бы «не отличается», «это то же самое».) Мораль тут проста: в беседе с японцем отрицай, утверждая, и всё будет дайдзёбу. Почти так же работает конструкция дэкиканэмас. Она состоит из глагола дэкиру (мочь) и глагола канэру (не мочь) и в целом является утверждением, но утверждает отрицание возможности. Дэкиканэмас — фраза сильная, по смыслу это полный отказ. Если вы хотите отшить японца понейтральнее, поможет фраза «кангаэтэ окимас!» — «я подумаю!». Японец поймет, что вы будете думать до бесконечности.

Единственная ситуация, в которой слово ииэ для японца приемлемо, — это ответ на вопрос, в котором содержится отрицание. «Вам не нравится наш чудесный город?» Тут надо твердо сказать: «Ииэ!» — что будет означать: «Ну что вы! Да я тащусь от вашего чудесного города!» Минус на минус дает плюс, ииэ на «не» дает «да». Утверждать, отрицая! Только так.

А теперь к душераздирающей истории. Мой знакомый С. по долгу службы (он сотрудничает с одним российским издательством) интересуется японскими детективами. Однажды он списался с японским автором, у которого в тот момент как раз выходила новая книжка. Детективщик любезно предложил знакомому прислать С. новинку, попросил указать почтовый адрес и так далее. Переписывались они в лучших традициях японского эпистолярного жанра: японец добавлял к имени С. слово сама, письма начинались с описания погодных условий и пожеланий не простудиться, а завершались выражениями типа «го-дзиай кудасай» («берегите себя»)… С. сообщил свой адрес и, раз уж так, кротко попросил детективщика, если у того будет возможность, прислать ему еще одну книжку, которую С. давно и безуспешно искал.

Ответ пришел быстро, и был он краток, как удар посохом мастера дзэн. Нет, в нём не было слова ииэ. Ответ (котаэ) был интернационален: «Котаэ-ва ноо дэс». Далее детективщик отчитал С. за то, что тот осмелился просить у автора книжку, и сообщил, что так жить нельзя. Заканчивалось письмо вежливой просьбой зарубить всё это на носу («обоэтэ оитэ кудасай» — «запомните это, пожалуйста»).

С тех пор мой знакомый лишился иллюзий и в отношении японской вежливости, и в отношении слова «нет» в японском языке. Если надо — откажут. Да так, что мало не покажется. Забавно применять эти знания на практике. Если смотреть аниме на японском, вслушиваясь не столько в интонации, сколько в то, что именно говорят персонажи, окажется, что милая Рэй из «Евангелиона» со своими ииэ не столь уж и мила — с японской точки зрения. —НК

Йопт In Translation: чем японец отличается от дипломата и блондинки

Tue, 18 Sep 2012 18:37:44 +0300

Есть бородатый, сексистский и очень смешной, по-моему, анекдот о том, чем сотрудник дипмиссии отличается от невинного существа женского пола. Если дипломат говорит «да», это значит «может быть»; если дипломат говорит «может быть», это значит «нет»; если дипломат говорит «нет» — это никакой не дипломат. С девушкой, вы удивитесь, всё наоборот: если девушка говорит «нет», это значит «может быть»; если девушка говорит «может быть», это значит «да»; если же девушка говорит «да», никакая она не… Анекдот сексистский, ага. Я предупреждал.

Давным-давно, когда иероглифы были страшными, а полупредикативные прилагательные наводили на мысль о бренности сущего, ваш непокорный, ознакомившись с азами великого могучего японского языка, придумал к этому анекдоту своего рода сиквел. Назывался он так: «Чем японец отличается от девушки и дипломата». Шутка имела успех в среде страдальцев, на которых язык самураев оставил неизгладимую отметину.

Итак: если японец говорит хай, что обычно переводят как «да», — это значит «я вас слушаю» и ничего более.
Если японец говорит кангаэтэ окимас, что переводится как «я подумаю», — это значит «нет».
А если японец говорит ииэ, что переводится как «нет», — значит, это не японец.

Про то, что такое японское «нет» и в каких оно употребляется смыслах, мы еще поговорим, а пока сосредоточимся на смутном японском «да». Кроме шуток: тема это обширная и «благодатная» — она дает людям с определенным поворотом в мозгах вдоволь покуражиться над японской нацией, которая-де настолько лицемерна, что выработала особую лексику типа «как бы да». Это японское псевдолицемерие стало притчей во языцех — помню, в университете на уроке английского мы разбирали текст о горемычных американских бизнесменах, которые на переговорах с японцами вельми радовались тому, что другая сторона постоянно кивала и говорила хай, а в последний день внезапно выяснилось, что японская делегация не согласна вообще ни на что и все ее хай означали только (процитирую фильм «Гойя», где эту реплику выдавал глава трибунала инквизиции): «Мы выслушали вас, и вы нам ясны».

На самом деле хай может означать и согласие тоже. Открыв русско-японский словарь издательства «Кэнкюся», мы узнаем, что хай в ответ на «аната-ва го-сюссэки наримас ка?» («вы почтите [это место] своим присутствием?») означает «да, я приду». Но это когда задают вопрос в лоб, что само по себе не слишком вежливо. Если же хай звучит как ответная реплика на утверждение, оно не означает ничего, кроме подчеркнутого внимания к вашим драгоценным (а вы думали!) словам. И никакое это не лицемерие. Просто вы не в теме — ну да чего ждать от гайдзина-то?

Кстати о том, «говорят ли так японцы»: в романе Макото Синкая «Пять сантиметров в секунду» слово хай на весь массив текста встречается всего три раза. И всякий раз это ответ на прямой вопрос, но не твердое «да», а расплывчатое такое согласие: «Сумида, ты чего молчишь-то? Ты хоть меня поняла?» — «Да… Еще раз извините».

Кроме упомянутого хай в значении «как бы да» могут употребляться междометия соо, оо, хаа, аа, хээ, ээ, ун, уун, фун, ёси, хахаа, маа, обманчивые слова наруходо («в самом деле») и хонто: («правда») и даже оокээ и иэсу — очевидные кальки с английского. Про ун надо сказать, что это чаще всего голый звук «н» с легким добавлением редуцированного «у», то есть, по сути, невнятное мычание. С данным междометием в романе Синкая дело обстоит куда лучше, и к русскому «да» оно зачастую не имеет никакого отношения. Куда лучше его смысл передает «ага»:

— Кадзэ хиканай ё:-ни ки-о цукэтэ.
— Ун. Оясуми То:но-кун.

— Береги себя, не простудись. Спокойной ночи.
— Ага. Спокойной ночи, Тоно-кун.

Сравните:

— Береги себя, не простудись. Спокойной ночи.
— Да. Спокойной ночи, Тоно-кун.

(«К чему это она сказала „да“? — подумал Тоно тревожно. — К тому, что побережется от простуды? У этой Сумиды что, замедленная реакция?..»)

Подобные частицы объединяются японцами в отдельный класс, который имеет собственное название — аидзути (相槌), то бишь «поддакивание». Этимология этого слова очень поэтична: 相 означает некое совместное действие, а 槌 — это «пестик», «колотушка» или «молоток»; аидзути — часть выражения аидзути-о уцу, «дружно бить молотками», в переносном значении — «издавать в продолжение беседы звуки, которые дают понять, что вы внимаете собеседнику».

Стоит сразу сказать, что аидзути — лексический слой, который (насколько мне известно) ни в каких языках, кроме японского, отдельно не выделяется. Не потому, что японский тут уникален — в русском этого богатства тоже вагон и маленькая тележка (то же «ага», «угу», «ну да», «вот как», «ну ясно» с интонацией «отвяжись ты уже»). Уникален японский чуть другим: в устном дискурсе, сообщает нам «Теоретическая грамматика японского языка», аидзути встречаются в 40 процентах реплик, что бьет, например, английский буквально молотком с разворота. Если же рассмотреть специальные аидзути, которые произносятся не после окончания реплики собеседника, а заполняют всевозможные паузы в его речи, всячески поощряя говорящего, окажется, что они звучат в японском аж в два раза чаще, чем в английском.

Не секрет, что аидзути чертовски сложно переводить. Особенно в аниме. В книге их еще можно опустить, благо, никакой информации они не несут — кроме той лишь, что одному человеку интересно слушать другого, но это обычно и так ясно. В аниме же слово не воробей, от ушей анимешника звук не скроешь, и если персонаж постоянно твердит хай, ун, ээ и так далее, с этим надо что-то делать. Но что именно? Передавать эти слова как «да»? Слишком много «да» получится на единицу времени, и это будет не герой, а какой-то дакающий автомат. Дублировать аидзути чередованиями «ага» и «угу»? Проблема в том, что у нас эти слова имеют пренебрежительный оттенок: будучи произнесены с определенной интонацией, они демонстрируют как раз невнимание («Смотри, какой закат!» — «Ага…»), то есть совсем не то, что хотят выразить японцы. Выкручиваться приходится, ориентируясь только на собственное чутье: нормально звучит? фальшиво?..

И это не говоря о разнице культур, которая проявляется, скажем, когда японцы говорят с кем-то по-английски, переводят себя дословно и уснащают речь таким количество yes к месту и не к месту, что у собеседника складывается ощущение, будто его то и дело перебивают. Между тем сам японец морально готов к тому, что услышит хай, едва открыв рот: «Боку-ва…» — «Хай!..» То есть: «Я…» — «Есть контакт!» Домашнее задание: как перевести аидзути в столь неудобном месте? Только чтоб никто из троих — я о двух героях и переводчике — не выглядел в итоге идиотом, блинский блин.

Йопт In Translation: о мышах и людях, или Меланхолия Харухи Нэдзумии

Mon, 06 Aug 2012 17:01:40 +0300

А еще был вот какой неописуемый случай. В 12-й серии «Меланхолии Харухи Судзумии», «Live Alive» (кажется, это единственная серия, которая во всех вариантах компоновки первого сезона остается с одним и тем же номером), действие происходит на школьном культурном фестивале, где Команда СОС показывает свой супермегашедевр про ча-чарующую Микурун-рун. Кён флегматично бродит по школе, наблюдая за пламенным активизмом соучеников, как обычно, со стороны. В какой-то момент он забредает в помещение, где Ицки Коидзуми разыгрывает перед младшеклашками спектакль. Облаченный в средневековые европейские одежды мальчик-экстрасенс вещает:

— Итак, этим миром — иными словами, природой — управляют законы вероятности. Однако сейчас вероятность не является фактором реальности. Отсюда сам собой следует вывод. Мы — во власти неестественных, противо— или сверхъестественных сил! Например, возьмем шесть мышей и подбросим их высоко-высоко. Что с ними будет?..

Кён смотрит на товарища по СОСу как на ненормального, а начитанный зритель (или же зритель, успевший прочесть до того «Вздохи Харухи Судзумии», вторую книжку Нагару Танигавы про сумасбродную богическую девицу) смекает, что Ицки произносит реплики Гильденстерна из пьесы Тома Стоппарда «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Класс Ицки хотел ставить «Гамлета», но в процессе пьеса превратилась из шекспировской в стоппардовскую.

Кён, ясен пень, ничего в Томе Стоппарде не понимает — он это имя вообще впервые услышал от того же Ицки. Однако Нагару Танигава — автор, слишком умный для легких light novels и ничего не делает просто так. Что такое «Розенкранц и Гильденстерн мертвы»? Это абсурдистская пьеса о двух эпизодических персонажах «Гамлета», датских придворных, которые у Шекспира вечно ходят парой (даже в английской Википедии статья о них — одна на двоих). Они стараются по поручению Клавдия подольститься к Гамлету, выведать, что у него на уме, а после того, как Гамлет убивает Полония, сопровождают принца в поездке в Англию, имея при себе послание английскому королю с просьбой умертвить Гамлета сразу по прибытии. Причем сами они о содержании письма не догадываются. Болваны-с! Датский принц находит письмо и переписывает его, чтобы вместо него англичане казнили его попутчиков, но тут на корабль нападают пираты, Гамлет спасается, а Розенкранц и Гильденстерн гибнут.

Не могу не сказать, что в некоторых русских переводах принц, убивая спрятавшегося за портьерой Полония, кричит: «Там мышь!» — хотя в оригинале это rat, крыса; так мыши впервые появляются в этой крайне запутанной переводческой истории.

Возвращаясь к сэру Тому: его пьеса с хорошей точностью пересказывает события «Гамлета», но с точки зрения Розенкранца и Гильденстерна — двух ничтожеств, пары статистов, придуманных Бардом исключительно с целью разнообразить жизнь главного героя пьесы (а также показать, что всякий, кто участвует в интригах, однажды огребет от Провидения по полной). Отсюда и начало пьесы Стоппарда: Розенкранц и Гильденстерн играют в орлянку, Гильденстерн подбрасывает монету — и она падает орлом. Всё время. Без конца. Тут герои начинают подозревать, что они живут в мире, где обычный закон вероятности не действует: орел и решка должны бы выпадать одинаково часто, с вероятностью ½, ан нет — куда ни кинь, сплошной орел, будь он неладен. А всё потому, что мир Розенкранца и Гильденстерна вертится вокруг Гамлета. Точно так же, как мир Кёна и Ицки на самом деле вертится вокруг… ну, вы наверняка в курсе, вокруг кого именно.

Со смыслом монолога Ицки разобрались. Что делать с переводом? Пьеса Стоппарда переведена на русский самим Иосифом Бродским, значит, остается найти в Библиотеке Максима Мошкова оригинал («Syllogism the second: one: probability is a factor which operates within natural forces. Two, probability is not operating as a factor. Three, we are now within un—, sub— or supernatural forces») и русский перевод («Силлогизм номер два: первое — вероятность есть фактор, оперирующий в сфере естественных сил. Второе — вероятность не оперирует как фактор. Вывод — мы во власти не—, противо— или сверхъестественных сил»). Японский текст в частностях отличается от текста пьесы, поэтому русский в итоге будет чуть отличаться от перевода Бродского…

Я сказал «в частностях»? Ага. В них. Кроме одного места. Вот этого:

Гильденстерн. …Закон средних чисел, если я правильно понимаю, означает, что шесть обезьян, будучи подброшены вверх достаточно высоко, должны примерно так же часто шлепнуться на спину, как и…

Розенкранц. Орел. (Он подбирает монету.)

Обезьян? Но Ицки-то говорит про мышей! Ну или крыс, для японцев тут всё едино: 鼠, нэдзуми. Вот в тексте черным по белому: 六匹の鼠, роппики-но нэдзуми. Шесть мышей. (六, року, — «шесть», 匹, хики, — счетное слово для маленьких животных, року + хики = роппики.) Что сие означает? Отчего Ицки интересуют только мыши, когда в оригинале — monkeys, обезьяны? Ну вот же:

GUIL: …The law of averages, if I have got this right, means that if six monkeys were thrown up in the air for long enough they would land on their tails about as often as they would land on their —

ROS: Heads. (He picks up the coin.)

Попутно выясняется, что Иосиф Александрович Бродский катастрофически не справился с игрой слов. В оригинале обезьяны приземляются то на хвосты, то на головы, этими же самыми heads and tails называются в английском аверс и реверс монеты, то бишь орел и решка. В русском переводе фильма «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» — режиссер Том Стоппард, в главных ролях Гэри Олдмен и Тим Рот, не пропустите, — фраза переведена более изящно: обезьяны «упадут ряшкой или сядут орлом». Но в «Меланхолии Харухи Судзумии» Кён вовремя покидает безумное представление, так что переводчик всякими головами и хвостами заморачиваться не должен. Слава японскому богу!

Хорошо; но почему мыши? Что это за мыши, черт подери? Как вышло, что Нагару Танигава дописался до мышей? (Кстати, они появляются только в DVD-версии сериала. Телезритель раздумий о мышах был почему-то лишен.)

Откуда в речи Гильденстерна взялись обезьяны — я примерно представлял. В сочетании с теорией вероятности и «Гамлетом» известна лишь одна группа приматов, а именно обезьяны, которые, если дать им вечные пишущие машинки, бесконечный запас бумаги и бессмертие, однажды напечатают текст трагедии Шекспира буквально слово в слово. Впервые эти обезьяны объявились в 1914 году в статье французского математика Эмиля Бореля, а в 1928 году их прославил английский астрофизик Артур Эддингтон в книге «Природа физического мира»: «Если армия обезьян будет бить по клавишам пишущих машинок, они могут напечатать все книги Британского музея». Поскольку у Гильденстерна в голове каша, он измысливает в итоге чудовищный гибрид обезьян и монет.

Почему обезьян именно шесть — я точно не знал, но догадывался, что это число может быть связано с древнекитайской гадательной Книгой Перемен, она же «И Цзин», состоящей из 64 гексаграмм, в каждой из которых — по шесть черт. Один из методов гадания на «И Цзин» — как раз подбрасывание монет. Обычно бросают три монеты за раз, известен также метод шести монет, и, надо думать, хвосты шести обезьян растут отсюда.

Но мыши-то откуда взялись?

В 2008 году, переводя «Меланхолию», я не нашел ответа на обезьяно-мышиный вопрос. С одной стороны, не очень-то и искал — дедлайны наступали на пятки; с другой, решил довериться оригиналу. Может, это японский переводчик пьесы Стоппарда намудрил. Или Танигава ошибся. Или Ицки зачем-то адаптировал для детей старшего возраста сложноватую, откровенно говоря, пьесу. Мыши так мыши. Всё-таки не хорьки.

А ларчик со скрипом, но открывался.

Как оказалось, если прошерстить очень толстые японско-японские словари, в них можно обнаружить выражение 鼠六匹, нэдзумироппики, что-то вроде «мышей-шесть-штук». Насколько я понял, это архаизм, зафиксированный еще в 1786 году в сборнике пословиц и поговорок 譬喩尽 («Хиюцзукуси»). Означает он состояние экстаза, блаженства, транса, связанного с какой-то великой радостью. Почему мышей и почему шесть? Мышей — потому что человек в таком состоянии способен лишь довольно попискивать, совсем как мыши. Шесть — потому что это состояние описывается выражением 夢中, мутю:, дословно «внутри грезы», где иероглиф «греза» читается му; так получилось, что и число «шесть» тоже может читаться му. Великая вещь — японская языковая логика, да?

Таким образом, у образованного японца «шесть мышей» в устах Ицки-Гильденстерна ассоциируются с пищащими от удовольствия зверьками, пребывающими в эйфории, — как бывает с лабораторными мышами, когда ставящий опыты ученый впрыскивает какой-нибудь гормон счастья. Этот ученый для кайфующих мышей — Бог. Что, опять же, напоминает нам…

В общем, это была изощренная шутка Ицки Коидзуми. Дурак ты, Ицки, и шутки у тебя дурацкие. Я тут полностью солидарен с Кёном: «Чего-чего? Ты бы хоть подмигивал, когда смеяться…» Блинский блин.

Йопт in Translation: японские местоимения сраму не имут

Thu, 28 Jun 2012 23:28:27 +0300

Японский язык прекрасен и удивителен. В японском нет грамматической категории рода. В японском нет множественного числа (ну, почти). В японском нет будущего времени. В японском большие непонятки с прошедшим и настоящим (филологи всех стран до сих пор спорят, относительные в японском времена или абсолютные, но это тема для отдельной колонки). Зато чем японский изобилует — так это личными местоимениями. Они — краса и гордость языка, «то, что ценим мы и любим, чем гордится коллектив».

Главная черта японских личных местоимений — их количество. Их очень много, и чем дальше в дебри языка, тем их больше и тем они страньше. У самого леса на лужочке весело пасется стадо, о котором подробно пишут в учебниках: формальные ватакуси и аната, вежливо-нейтральные ватаси и атаси, фамильярные боку и кими, грубоватые орэ и анта. Чуть в стороне от всех держится гордый дзибун. Неразрывной парой ходят карэ и канодзё. Скалятся из леса злобные омаэ и кисама. За деревьями рыщут устаревшие атакуси, васи, варэ, анатасама, онорэ и омаэсан. Обмениваются вежливыми посланиями эпистолярные сё:сэй и сэсся. Самурайское вагахай упражняется с двумя мечами, как завещал великий Мусаси. По опушке ходит строем патриотическое варэварэ. Одиноко воет на луну очень древнее и печальное а (вспомним песню из «Призрака в доспехах»: а-га маэба… — «Когда ты танцуешь…»). Где-то в темной чаще обитают совсем непонятные нандзи и маро, весьма архаичные местоимения второго лица, причем маро имеет также значение «человек с тонкими или выбритыми бровями». Тут ты осознаешь, что, если тебе дорог твой рассудок, пора поворачивать обратно.

«Призрак в доспехах 2.0», вступление. Эпизод, зафиксировавший дух большого аниме 1990-х, не испортила даже цифровая доработка в конце нулевых. Перевод текста песни — здесь.

Вообще-то японское местоимение — это бесценный кладезь информации: оно всегда, как выражаются лингвисты, семантически маркировано и сообщает нам много всякого о том, кто говорит, а иногда и о том, кому говорят. Сами японцы со всем этим богатством управляются довольно умело. Накладки возникают, само собой, in translation. Как сообщает «Теоретическая грамматика японского языка» Алпатова, Аркадьева и Подлесской, «в переводах стихотворения французского поэта А. Рембо „Пьяный корабль“, написанного от лица корабля, разные японские переводчики использовали четыре различных местоимения 1-го лица». Потому что — ну, он корабль, да? А как себя ощущают корабли? Степенно, даже величественно, мол, ватакуси бла-бла-бла, или, поскольку он всё-таки пьяный корабль, как нажравшийся в стельку самурай: ор-р-р-р-рэ!.. — и кулаком по столу, то есть якорем по воде? Вопрос!

Ну а когда японский текст перекладывается, например, на русский, где набор местоимений куц и «я» одно-одинешенько, по исходным местоимениям можно установить, повторю, многое. Обращается герой к кому-либо омаэ или, того хуже, кисама — значит, по-русски его речь должны быть груба, потому что оба «ты» по-японски вульгарны и унизительны, несмотря на то, что омаэ — это вежливый префикс о плюс слово маэ, «перед[о мной]», а кисама состоит из старинного вежливого префикса ки и слова сама, «господин», которое куда вежливее, нежели обычный сан. Как в местоимении анатасама: аната, «вы», плюс сама. Это такое «вы», такое «вы», что просто ноги мыть и воду пить…

Однако и тут могут возникнуть сложности. Вот, например, популярнейшие нейтральные личные местоимения со значением «я» — боку и атаси. Первое, происходящее от китайского слова «раб» и вошедшее в язык японского студенчества эпохи Мэйдзи в качестве иронически-уничижительного оборота «ваш покорный слуга», считается сугубо мужским, второе, видимо, сокращение от ватаси, — сугубо женским. По крайней мере, разные умные книжки убеждали меня, что если герой говорит о себе боку, значит, это мужик, а если атаси — женщина.

Первые сомнения в этой половой классификации закрались в голову, когда в речи Кёна где-то в «Меланхолии Харухи Судзумии» мелькнуло вдруг атаси, но тогда я списал это на знаменитую Кёновскую (Кёнскую?) иронию. Много позже мне в руки попала лучшая в мире грамматика японского языка, A Reference Grammar of Japanese Сэмюэля Мартина, и я с ужасом прочитал о том, что японским мужчинам случается «бессознательно использовать местоимение атаси в качестве сокращения» («оно изредка встречается и в речи молодых мужчин», уточняют Алпатов с коллегами). То бишь — если японец говорит атаси, скорых выводов насчет его гендера делать не следует.

Куда хуже обстоят дела с боку. У Алпатова и Ко сказано: «Это местоимение по нормам языка никогда не используется женщинами». Дальше, правда, идет уточнение: «Оно может встретиться в речи девочек и очень молодых женщин, нарочито подражающих мужской речи, что не нормативно». Мартин пишет более обтекаемо: «У этого слова маскулинная аура, которая не ослабевает с годами, хотя сейчас, говорят, его используют девочки в школе». «Сейчас» — это 1975 год. С тех пор минуло немало лет, и боку в речи девушек слышится сплошь и рядом, в том числе в аниме. А теперь вопрос: если певица Страны восходящего солнца вроде Миюки Накадзимы или Юу Накасимы поет боку, что она имеет в виду? Песня исполняется от лица мужчины? Или от лица волевой женщины? Или от лица лесбиянки? Или что? И как прикажете это всё переводить?..

(Из японской чащи доносится чудовищный рык. Земля разверзается, и на автора прыгает личное местоимение отаку. Автор падает. Автора уносят. Блинский блин с ним.)

Йопт in Translation: Айне Кляйне Гакт Мужик

Thu, 07 Jun 2012 01:03:28 +0300

Как известно любому образованному японцу, великий Конфуций, на философии которого покоится по сю пору восточная цивилизация, придавал совершенно исключительное значение музыке. Недаром Учитель сказал: «Начни свое совершенствование с „Книги песен“, осуществляй становление при помощи „Записей ритуала“ и заверши свое становление „Книгой музыки“» («Лунь юй», 8-8, пер. А. С. Мартынова). Любая музыка священна, что находит свое отражение и в языке.

У японцев, чтоб вы знали, есть семь слов со значением «серенада» — притом что самих серенад в Японии не пели отродясь. Пять из семи слов — это попытка передать средствами японского языка, то бишь слоговой азбукой, вариации «серенады» на разных европейских языках, будь то диалекты немецкого нормативное сэрэна:дэ и менее нормативное дзэрэна:дэ; напомню, что знак «:» ставится после долгой гласной), французский язык (сэрэна:до), итальянский (сэрэна:, от serenata) и английский (сэрэнэйдо). Кроме того, есть два японских слова, которые на деле никакие не японские, а совсем даже китайские: 夜曲, якёку (кит. ецюй), и 小夜曲, саёкёку (кит. сяоецюй). Уже по этому разнообразию серенад, которое и не снилось сирому и пидструковатому русскому языку, можно уяснить, как сильно японцы любят классическую европейскую музыку. Слушают они её если не с самого детства, то со школы-то всяко.

В частности, Канаэ Сумида, героиня аниме и романа Макото Синкая «5 сантиметров в секунду», слышит на переменке, как где-то далеко играет моцартовская серенада № 13 соль-мажор, более известная как «Маленькая ночная серенада». «Я знаю, что это за мелодия, — говорит Канаэ самой себе. — Серенада Моцарта. Ее исполнял на концерте оркестр класса, где я училась, когда перешла в среднюю школу, я играла в том оркестре на мелодической гармонике. Мне очень нравилось дуть в трубку, нажимать при этом на клавиши и самостоятельно извлекать из инструмента звуки. В то время Тоно в моей жизни еще не было. И серфингом я тогда не занималась. Если оглянуться назад, как же просто мне тогда жилось…» Тоно — это, конечно, Такаки Тоно, главный герой «5 сантиметров», в которого Канаэ влюбилась по уши.

Поток сознания Канаэ, как это бывает у девочек её возраста, бежит по руслам вольных ассоциаций — и тут переводчик начинает ощущать, что он реально попал. Очень редко, но бывает так, что какое-то ключевое место в тексте прямому переводу не поддается, потому что автор использует игру слов, по каким-то причинам невозможную в русском языке, а подобрать аналогичную нельзя, не разрушив к свиньям всю конструкцию. У великого Жака Превера есть стихотворение L’accent grave, «Тяжелое ударение», которое вертится вокруг шекспировского вопроса «быть или не быть», переведенного на французский: être ou ne pas être. Проблема в том, что если добавить к слову ou, «или», то самое тяжелое ударение, то есть наклонную черточку, получится où — «где», и фраза сразу превратится в «быть [там], где не быть», о чём и стихи. Что делать переводчику, если он ограничен с одной стороны Шекспиром, а с другой — специфически французской игрой слов? (Ответ: не заморачиваться. В том числе переводом. Всё равно ничего конгениального Преверу по-русски не придумаешь.)

Возвращаясь к нашей Канаэ (которая, кстати, называет серенаду «французским» заимствованием сэрэна:до, хотя Моцарт был вовсе не французом, а австрияком): セレナードは小さな夜の曲と書く。さよきょく、小夜曲。小さな夜ってなんだろう, — думает героиня. Сэрэна:до-ва тиисана ёру-но кёку-то каку. Саёкёку, САЁКЁКУ. Тиисана ёруттэ нан даро:? Дословно: «Серенада записывается как маленькая ночная мелодия. Саёкёку, МАЛЕНЬКИЙ-НОЧЬ-МЕЛОДИЯ. Что такое „маленькая ночь“?..»

Это, конечно, не полный Превер, но всё равно задача на две и более трубок. Я не зря привел отрывок в том числе японскими знаками — хорошо видно, как Канаэ сначала собирает слово саёкёку из составных частей, иероглифов «маленький», «вечер/ночь» и «мелодия», а потом раскладывает его на элементы заново. Прилагательное тиисана превращается в знак с чтением са, слово ёру — в знак с чтением ё, кёку остается самим собой. По-русски такого графического эффекта не добиться, как ни крути. Но это меньшая беда.

Хуже, что по-японски саёкёку — это, как несложно догадаться, не только «серенада», но еще и прямой перевод на китайско-японский названия той самой «Маленькой ночной серенады» Моцарта, которая в оригинале именуется Eine kleine Nachtmusik — дословно «Маленькая ночная музыка». (Этимология слова «серенада» неясна — оно образовано то ли от sera, «вечер», то ли от sereno, «тихий», — но в немецком это именно «ночная музыка», и выходит, что русское словосочетание «ночная серенада» явно избыточно: серенада — и так музыка ночи, к чему тут повтор для особо одаренных?) Когда Канаэ думает про саёкёку, японец видит тут и серенаду вообще, и конкретную моцартовскую «айне кляйне нахтмузик», и передать этот момент тоже сложновато.

Но самый цимес начинается дальше, когда героиня пускается в рассуждения про иероглифы «маленький» и «вечерний/ночной» — и делает финт ушами (автор, Макото Синкай, в своем праве — он имитирует мысли глуповатой школьницы): речь внезапно уже не о «маленькой ночной мелодии», а о «мелодии маленькой ночи»! А всё потому, что когда слово пишется тремя иероглифами, связи этих иероглифов друг с другом не слишком очевидны. В сочетании МАЛЕНЬКИЙ-НОЧЬ-МЕЛОДИЯ первый знак может относиться и к «ночи», и к «мелодии». С точки зрения носителя языка, не ведающего о точном смысле знакосочетания, эти толкования вполне равноправны, и не стоит удивляться, что в голове у Канаэ услышанная серенада плавно перетекает в «маленькую ночь», то есть примерно «тихий вечер» (знак 夜 обозначает и то, и другое, что опять-таки бесит переводчика, потому что сочинение Моцарта по-русски «Маленькой вечерней серенадой» не назовешь никак), а что вообще называют «тихими вечерами»? Не такие ли это вечера, размышляет Канаэ, как тот, когда Тоно проводил меня до дома?..

Ах, если б знали вы, самураи восходящего солнца, как дорого обходятся переводчикам эти ваши тихие вечера! Хочется ведь перевести как можно точнее — а как начнешь распутывать смыслы, так и запутаешься вконец. Пойдут свои ассоциации, вспомнишь Бродского, гениально (и равно непереводимо) обыгравшего название моцартовской музыки в одном из сонетов к Марии Стюарт: «И входит айне кляйне нахт мужик…» А на дворе, пока ты с упорством филологического маньяка изучал вопрос, наступила уже такая тихая ночь, что пора плюнуть на все, плюхнуться в кровать безо всяких серенад — и назавтра выдать примерно следующее:

Японское слово «серенада» пишется иероглифами «маленький», «ночь» и «мелодия». Получается «маленькая ночная мелодия». Наверное, серенады играли тихими уютными ночами, такими же, как та ночь, когда Тоно проводил меня до дома. Эту серенаду передают как будто для нас.

Какое счастье, что я равнодушен к Моцарту. Люблю Вивальди. Блинский блин с нами! —НК

Русскоязычное издание повести Макото Синкая «5 сантиметров в секунду» в переводе Николая Караева готовится компанией Reanimedia.

Йопт in Translation: что касается частицы «ва» — трепещите!

Sat, 19 May 2012 00:28:25 +0300

«Параграф восемьдесят семь. Еще господин Цугами утверждает следующее. В Восточных морях видят катацумуридако, пурпурного цвета, с множеством тонких рук, высовывается из круглой раковины размером в тридцать шагов с остриями и гребнями, глаза сгнили, весь оброс полипами. Когда всплывает, лежит на воде плоско, наподобие острова, распространяя зловоние и испражняясь белым, чтобы приманить рыб и птиц. Когда они собираются, хватает их руками без разбора и питается ими. Если приблизиться, хлопнуть в ладоши и крикнуть, от испуга выпускает ядовитый сок и наискось погружается в неведомую глубину, после чего долго не выходит…» («Свидетельство господина Цугами Ясумицу о поясе Восточных морей»).

Язык восходящего солнца похож на столь живо описанного монстра (чье название расшифровывается, кстати, просто: катацумури — улитка, тако — спрут, «т» заменяется «д» вследствие правила озвончения): приманив анимешников красивыми иероглифами, сложными правилами и изящными звуками, он вскоре принимается пожирать им мозг. Горе, горе тому, кто купится на посулы японского языка! Реки слез прольете вы над толстыми учебниками и грамматиками, ибо японский обманчив, и тентакли его — тентакли огненные.

Иногда самое сложное таится в том, что кажется по виду совсем простым. Вот, например, японские падежные суффиксы, или окончания, или частицы, назовите как хотите: слог или два, которые прибавляются к существительному и ставят его в какой-то (если мыслить категориями русского языка) падеж. Вот простейший суффикс «ва», обозначающий падеж тематического подлежащего. Поверьте, мало есть на свете вещей коварнее. И дело даже не в том, что этот суффикс традиционно пишется знаком алфавита «ха», который в этих (и только в этих) случаях читается как «ва». Это так, цветочки. Ягодки впереди.

Обычно тех, кто изучает японский язык, изощренно обманывают, уверяя, будто «ва» — это типа как бы именительный падеж. Многие верят. Что характерно, до поры кажется, что так оно и есть. На первых страницах «Самоучителя японского языка» Б.П. Лаврентьева утверждается, что конструкция «А-ва Б дэс» переводится как «А есть Б». Примеры (с них обычно начинают изучать язык): ватакуси-ва гакусэй дэс — «я студент» (ватакуси — «я», гакусэй — «студент»). Аналогично: Синдзи-ва бака дэс — «Синдзи глупый».

Похоже на подлежащее в именительном падеже? Один к одному! Что подтверждает и учебник И. В. Головнина: «Частица „ва“ выделяет подлежащее как тему высказывания, как заранее данное, нередко с оттенком сопоставления с тем предметом, о котором уже упоминалось». Правда, примерно через 70 страниц те, кто не сбегут по дороге, узнают наконец, что «ва» означает и кое-что еще, и кое-что другое, выделяя в предложении некую «тематическую часть». По примерам можно даже догадаться, что это значит.

На самом деле частица «ва» совсем не равна именительному падежу, в том числе и в примерах, приведенных выше. Равным образом эта частица не выделяет подлежащее. Выделяет она совсем другое: то, о чем идет речь. И совсем не факт, что вот это «о чем мы говорим» связано со словами по другую сторону от «ва» так же, как в русском языке подлежащее связано со сказуемым. Более того, настоящее подлежащее при этом может всего лишь подразумеваться — но не произноситься вслух.

Вот почему ватакуси-ва гакусэй дэс — это дословно «что касается (ва) меня (ватакуси), — [я] студент (гакусэй)». Синдзи-ва бака дэс — «если говорить (ва) о Синдзи, — [он] придурок (бака)». И только так. Иначе вы рискуете тотально выпасть из реальности, столкнувшись с фразой типа боку-ва эби дэс. Боку — «я», эби — «креветка». И что? «Я креветка»? С чего бы японцу называть себя креветкой? А ни с чего. Говорит он совсем другое: «Что касается меня, — креветка». При этом какие-то слова опущены. Например, [мне нравится]. Или [я ненавижу]. Или [я хочу заказать], если японец сидит с друзьями в ресторане. Все зависит от контекста.

А если кому-то кажется, что это слишком просто и достаточно ясно, вот вам отрывок из интервью с Такуей Хосоганэ, чуть было не павший жертвой ретивого переводчика. Тот посчитал в какой-то момент, что фразу Рё-тимо-сан-ва Noein-о митэ дзутто фан датта следует переводить в лоб: аниматор Рё-тимо, посмотрев (митэ) Noein, стал большим поклонником (дзутто фан) [анимации?]. Беда в том, что этот самый Рё-тимо отдельные сцены Noein не просто смотрел — он их рисовал. А открывался ларчик просто — частицей «ва»: «Что касается (ва) Рё-тимо, [я] зафанател [от его стиля], посмотрев Noein…»

Потому, если вы решите изучать японский и встретите в тексте частицу «ва», не смотрите на нее свысока. Мы все — сынки перед ней. Во всяком случае, в русском ничего похожего не придумано. Японский-ва удачи. Блинский блин-ва с нами дэс!