![\"\"](\"https:\/\/wptest.otaku.ru\/pictures\/tumblr_inline_nw1qub2zeX1qfcugz_500-(2).jpeg\")
\nСтандартный формат текста о художественном произведении массовой культуры, которому вот-вот исполнится одна пятая века, — некролог. Однако не в случае «Евангелиона». Спустя такое количество времени, что вспоминать сериал должны были бы только киноведы да ностальгирующие по юности 35-летние старцы, он не только здравствует, но буквально месяц назад получил в Японии переиздание на Blu-ray. Оригинальное 26-серийное аниме в очередной раз перерисовали и дополнили парой сцен; даже если не считать цикла кинофильмов Rebuild of Evangelion, все уже давно потеряли счет его ремейкам и перепевкам. В чём же причина неугасающей популярности?<\/p>\n
Хидэаки Анно так перегрузил свой opus magnum символизмом, неясностями, перипетиями и недосказанностью, что по поводу его самых туманных намеков спорили, спорят и будут спорить. Разбирали покадрово<\/a> и будут разбирать. Писали пространные простыни<\/a> рассуждений-на-тему, говорили о «транснациональном медиакульте» и составляли почти религиоведческие трактаты<\/a>. Всё это было и всё, по-видимому, на этом не закончится.<\/p>\n Но чтобы ответить на поставленный вопрос, оставим пока споры на тему границ и глубины дискурса «Евангелиона» и обратимся к фактам. «Евангелион нового поколения» таким вихрем ворвался в мир анимации, оставил такой яркий след в ее истории потому, что, судя по всему, автор сериала сумел ухватить нерв времени. Напомню, первая половина 1990-х в Японии — это период заметного экономического спада, а также урезания финансирования индустрии рисованных развлечений. После провала в прокате в конце 1980-х «Акиры» и «Крыльев Хоннеамиз», свежие идеи и визуальные новшества на некоторое время ушли из телевизионного и полнометражного формата, а на передний план индустрии вышли OVA, выходившие на кассетах. Их количество резко выросло до невиданного ранее масштаба, что не могло не сказаться на общем качестве, однако среди них можно вспомнить и достойные образцы — например, Legend of the Galactic Heroes или «Моя богиня!». Впрочем, для японской анимации в целом это всё же был период стагнации (что особенно заметно при сравнении с предшествовавшей и последующей пятилетками). Связано это было не только с уменьшением денежных потоков, но с идейным и стилистическим застоем. В нестабильное время аниматоры решили не рисковать и пошли путем наименьшего сопротивления. И если вы думаете, что клише у фанатов того времени не сидели уже глубоко в печенях, то глубоко ошибаетесь. Сидели. Еще как.<\/p>\n Не появись «Евангелиона», многие хорошо известные сериалы последней двадцатилетки либо вообще никогда не увидели бы свет, либо выглядели бы совершенно иначе. Экспериментаторам Сатоси Кону и Макото Синкаю негде было бы развернуться. Синъитиро Ватанабэ и Ёко Канно вряд ли бы решились на такой опыт, как неоретрокосмический вестерн. Сериалам вроде «Эрго Прокси» или Mushishi точно не было бы ходу, не говоря о таких слабовменяемых и откровенно авангардных проектах как «Эксперименты Лэйн» или Texhnolyze. Ходу не было бы в аниме; у манги, где неординарности и смелости живется легче, всегда был свой, отличный путь.<\/p>\n Так в чём было новаторство «Евангелиона» и почему оказанное им влияние чувствуется даже сейчас? Одно можно сказать определенно: оно было не в сюжетной завязке. Хотя тот факт, что сюжет быстро сошел с накатанных рельсов, чаще всего объясняют тем, что Анно очень хотел снять эдакую деконструкцию жанра, да еще и наполнил ее, нахватавшись фрейдисткого психоанализа и поверхностного религиоведения, всякой заумной терминологией. Может быть. Это не главное.<\/p>\n Есть, по моему мнению, две главные вещи, которые отличали «Евангелион» от остальных сериалов той эпохи. Первое: точно схваченный авторами психологический нерв исторического момента — переживания переходного периода в постиндустриальное и постмодернистское общество. Это и проблемы межличностной коммуникации, разобщенность и разделенность социума, и бегство подростков от самих себя, замыкание в виртуальной реальности, и поиск своего я в новой среде, враждебной по отношению к одинокому человеку. И все эти вопросы конкретной<\/b> эпохи были заданы в такой общефилософской форме, что легко при необходимости соотносились с проблемами более общего, высокого, вневременного<\/b> порядка.<\/p>\n С другой стороны, своему времени созвучно свое искусство, поиски ответов на вечные вопросы каждый раз приходят в новой форме. Иногда ответ искусства на эти вопросы весьма точен и адекватен — тогда рождаются шедевры, как, например, было в эпоху европейского Ренессанса. Великих мастеров XV—XVI веков современники даже называли divino, «божественными». А в ином случае искусство спотыкается, терзается, мучается, но не может в адекватной форме выразить искания своего времени — тогда на смену гармонии приходят дисгармония и растерянность; характерный пример — авангард начала XX столетия, апофеозом которого стал печально известный черный квадрат. Проблемы, связанные с новым витком индустриализации и мировыми войнами были, а классическое изобразительное искусство дать им точное выражение уже не могло — поэтому так прямо и заявило: «мы в тупике!» Ну, то есть, конкретный тупик и изобразило.<\/p>\n «Евангелион» сложно отнести к той или иной группе с полной определенностью. Это его отличительная черта: он одновременно и следует, и не следует архетипическим шаблонам. Сериал построен на противоречиях, противоречиях формы и содержания, которые отражают мятущийся и неопределенный дух эпохи. Волосы персонажей, с одной стороны, согласно анимешным канонам тяготеют к неяпонскому разноцветью, при этом зритель не наблюдает откровенного фарса зеленых или пурпурных оттенков. Сюжет использует классические ходы, экспозиции и повороты, но показывает их под совершенно новым углом. Ключевой персонаж, по всем правилам трагического пафоса призванный быть образцом храбрости и добродетели, на поверку оказывается трусливым, замкнутым и слабохарактерным, однако в критические моменты всё же проявляет подобающие герою моральные качества.<\/p>\n Через противоречия такого рода «Евангелион» пытается выразить невыразимое: трагедию поколения. И в каком-то смысле это получается. Сериал остается верен себе (в идее о противоречиях) даже в концовке — по сути, отсутствующей. Возникает ситуация, которую по-английски принято называть anticlimactic: кульминация есть, а развязки — нет.<\/p>\n Герои такого рода произведения, то есть трагедии, обязательно должны в развязке испытывать катарсис, нравственное очищение. Причем не просто очищение, а такое, которое вместе с ними переживает и зритель. Это ключевой момент европейского искусства, берущего свое начало в искусстве древнегреческом. На стыке этического и эстетического, в единый момент, происходит нечто мистического, почти религиозного свойства. Вспомним развязку гоголевского «Ревизора»: момент раскрытия главной интриги (не для зрителя, а для действующих лиц пьесы), момент развязки — это пятиминутное гробовое молчание. Пять минут молчания на сцене равносильны вечности. То же самое происходит и в «Евангелионе», в 24-й серии. Пять минут тишины и осознания чего-то и всего. Причем осознают и Синдзи, и зритель. Затем — занавес.<\/p>\n Однако если в гоголевской пьесе показ осознания, пробуждения ото сна и был главной целью, в «Евангелионе» всё иначе. Осознание-то есть, экзистенциальный страх бытия прямо и осязаемо чувствуется — а сил и мотивации выйти из этого порочного круга, сбросить ярмо страха, нет. Нет ни у Синдзи, ни у зрителя, ни у самого Хидэаки Анно. Оригинальные 25—26 серии — отмазка, высосанный из пальца, внушенный самому себе, искусственный и фальшивый катарсис. Вот и получается, что все трое обречены топтаться на одном месте: Синдзи всё так же боится садиться в робота, Анно не может закончить «Евангелион», снимая бесконечные ремейки и делая «режиссерские» переиздания, а зритель и фанат обречены на поиски смыслов, надеясь в их глубине найти ответы на вопросы, которые «Евангелион» задает, но на которые не утруждается ответить.<\/p>\n Пытаются на них ответить и большинство сериалов и фильмов последующего поколения, поколения постъевангелиона — но, в основном, всё так же безуспешно. Вот и получается, что «„Ева“ — это история, которая повторяется»<\/i>, повторяется, словно дурной сон, вот уже двадцать лет. Повторяется, а мы высматриваем, хотим высмотреть в этой бездне бессвязного и бессознательного то, чего там нет и отродясь не было.<\/p>\n Закончился ли в японской анимации период постъевангелиона? Пока ответ на поставленные новым дискурсом вопросы не найден — нет. Однако надежда еще остается, потому что ответ на них есть, и обитает он не в фанфикшне и не в Blu-ray-изданиях, а в голове автора, Хидэаки Анно. Сможет ли он найти в себе мужество «не убегать», подобно своему герою, и одним точным ударом навсегда закрыть проблематику «Евангелиона», достойно завершив его? Или же поиск ответа уже в руках нового поколения? Вопрос остается открытым. —НЩ<\/b><\/p>\n Николай Щипков удивлен частотой, с которой авторы японской развлекательной продукции копируют чуждые для них культурные коды, и полагает, что с вызывающим восторги платьем короля дела обстоят довольно плачевно.<\/i><\/p>\n Пришло время умерить восторги и прекратить слепое поклонение японской анимации: российская аниме-субкультура уже достаточно взрослая, чтобы начать отделять зерна содержания от плевел формы. Аниме, бесспорно, несет позитивный заряд невероятной силы, способный найти путь к сердцу зрителя любого пола, возраста и национальности. Чтобы этот заряд не превращался в отрицательный, необходимо четко встроить аниме в нашу культурную систему. Как? Очень просто — при внимательном рассмотрении выясняется, что Фёдор Михайлович Достоевский и автор «Тетради смерти<\/u>»<\/a> Цугуми Оба не слишком различаются в контексте рассматриваемой проблематики. Такое взаимопроникновение культурных кодов Оскар Шпенглер, а вслед за ним и Николай Бердяев, называли псевдоморфозой<\/i>.<\/p>\n Термин «псевдоморфоза» (от греческого «псевдо» — ложь, и «морфос» — «форма») Шпенглер взял из общей геологии и минералогии. Знаменитый немецкий историософ хотел таким образом проиллюстрировать явление преобладания более старой культуры над более юной — тонкий момент, который редко проявлялся при лобовом столкновении цивилизаций, но стал актуален в наши дни господства глобализации.<\/p>\n Как проявляется псевдоморфоза? Заимствованная форма пытается выразить исконное национальное содержание<\/i>. Хороший пример — русский рок, который привнес совершенно иные, новаторские смыслы в, казалось бы, уже состоявшийся музыкальный жанр, — при этом, однако, советские и российские рокеры практически никогда не превосходили американских или европейских исполнителей в качестве самой музыки.<\/p>\n Или нашумевшее несколько лет назад аниме «Первый отряд», нарисованное японцами по заказу русских продюсеров, — куда более яркая попытка бездумного переноса абсолютно чуждой формы в местную реальность. В чём проблема этого фильма? Вместе с формой аниме к нам перешло и его обычное содержание: школьница с катаной спасает мир со своими друзьями-накама<\/i> в декорациях близящегося апокалипсиса. Хотели как лучше, получилось почти как в поговорке: для немца еще терпимо, русскому — смерть.<\/p>\n Почему вышло именно так, а не иначе? Разве нет у нас собственной истории? Или нельзя было снять более реалистичное, взрослое кино? Поставил же Мидзухо Нисикубо серьезную историческую драму о японских детях и Второй мировой — «Остров Джованни<\/u>»<\/a> — а мы чем хуже? Дело в том, что мы забыли, кто первым изобрел, между прочим, и форму, и содержание: просто сравните девочку Таню из «Острова…» — и Герду из «Снежной королевы». «Хорошо, положим, это форма, — согласится читатель, — а что насчет содержания?» Для ответа на этот вопрос самое время обратиться к антипсевдоморфозе<\/i>.<\/p>\n Антипсевдоморфоза — это попытка выразить заимствованное содержание<\/i> в диалоге с национальной формой<\/i>. Японская национальная форма (в случае анимации) всегда оставалась примерно одной и той же — рождение аниме предопределено всем ходом развития японской средневековой живописи, а не только Осаму Тэдзукой или студией Toei. И хотя эта форма постоянно находилась под внешним влиянием — Диснея, «Союзмультфильма» и так далее — в ней всегда сохранялись характерные черты японского визуального стиля. Совсем не то с содержанием. Можно по пальцам пересчитать анимационные произведения, которые бы стремились найти и выразить сущность японского духа, японскую национальную идею, если хотите. Еще меньше вы найдете фильмов, дистиллированных и полностью очищенных от идейного влияния «западной» цивилизации.<\/p>\n Как ни обидно это было бы слышать японцам, но в середине XIX столетия для европейцев они были кем-то вроде туземцев, которым Запад нес «цивилизацию», прежде всего, в виде идеологии — и попутно открывал для себя новый рынок сбыта. К чести островных «туземцев», те проделали невероятный скачок за полтора столетия и во многом перегнали «открывший» когда-то их Запад. Во многом, но не во всём: став фрагментом христианского (точнее, постхристианского) мира, уже практически невозможно избавиться от гнетущего груза нескольких тысячелетий идейного поиска и духовного томления. Слишком уж многим, в том числе и частью национальной самобытности, японцы пожертвовали в стремлении стать «как белые люди».<\/p>\n Поэтому так часто возвращаются к нам бумерангом идеи и образы, рожденные в нашей собственной культуре. Однако всем известен принцип испорченного телефона: образ не может подменить собой первообраз. Сколь ни пытается «Тетрадь смерти» походить на «Преступление и наказание» — всё не хватает мистической глубины; «Триган» тщится уложить идею греха и покаяния в прокрустово ложе трагикомедии; Code Geass — не «Бесы»; Steins;Gate — не «Матрица»; а «Идиот» Куросавы, к сожалению, совсем не на уровне «Идиота» Бортко.<\/p>\n А может, им не надо? В этом — величайшая трагедия аниме, постоянно пытающегося восстановить первообраз, которого японцы никогда по-настоящему не знали, не взращивали и не осмысляли столетиями — а просто взяли готовый продукт, совершенно не озаботившись сроком годности и возможной аллергической реакцией. Любая попытка переноса на инородную почву идеологической системы требует тщательной подготовки, крайней аккуратности и учета национальных особенностей. Иначе тщательно приготовленный деликатес оборачивается некачественным фаст-фудом, множит путаницу, способствует росту невежества и мракобесия. Короткая дорога не всегда оказывается простейшей.<\/p>\n А наша трагедия? В том, что мы заслоняемся от собственной культуры в пользу чужой, когда та сама перманентно бьется в конвульсиях вторичности. Мы переносим чужие проблемы на себя, не решив собственных — и тут уж недалеко до шизофрении. Возвращаться к вечным и нравственным темам, конечно, необходимо; разумно это делать в том числе с помощью аниме. Но поклоняться аниме не следует.<\/p>\n Король-то голый. —НЩ<\/b><\/p>\n![\"\"](\"https:\/\/wptest.otaku.ru\/pictures\/tumblr_inline_nw1quvmMUW1qfcugz_500.jpg\")
\n![\"\"](\"https:\/\/wptest.otaku.ru\/pictures\/tumblr_inline_p7i0d3l6JJ1qfcugz_500.jpg\")
\n![\"\"](\"https:\/\/wptest.otaku.ru\/pictures\/tumblr_inline_p7i0d3qZqX1qfcugz_500.jpg\")
\n![\"\"](\"https:\/\/wptest.otaku.ru\/pictures\/anti1_large.jpg\")
\n![\"\"](\"https:\/\/wptest.otaku.ru\/pictures\/tumblr_inline_p7i0d4uJtt1qfcugz_500.jpg\")
\n